Развод. Милый, ты зря мне изменял (СИ) - Аргунова Елена - Страница 4

Аня ловит мой взгляд в зеркале, ее улыбка становится чуть шире. Самодовольная дрянь.

Пришла ко мне после моего мужа и играет саму невинность. Ядовитую невинность, рядом с которой я всегда вспоминала сколько мне лет.

— Такой у тебя щедрый парень, Анечка, — говорю я, поворачиваясь к трюмо, беру кисть для румян. Мои пальцы не дрожат. — Не каждый так балует.

— Ой, да! — Она кокетливо взмахивает ресницами, снова любуясь серьгами в зеркале. Легкое белое шифоновое платье подчеркивает ее хрупкость, невинность. Идеальный фон для голубых топазов, которые ловят свет и бросают блики при каждом ее движении. — Он у меня... такой нежный, тетя. И ласковый. И страстный. — Она делает паузу, томно прикрывая глаза. — Я его так люблю, что аж в груди сжимает, когда о нем думаю. Прямо дышать тяжело от счастья…

Каждое движение головой — демонстрация серег. Она играет открыто, нагло, наслаждаясь своей ролью «ангелочка».

Вот же извращенка.

— Ну когда же мы наконец этого загадочного мужчину увидим? — спрашиваю я, нанося румяна легкими касаниями. Голос — легкая досада, смешанная с любопытством. — Столько догадок, интрига… Неужели он так стесняется нашей семьи?

Аня не отвечает сразу. Она подходит ко мне сзади, ее пальцы — прохладные, навязчивые — касаются моих волос.

— Давай я тебе помогу уложить? Тут одна прядка выбилась, — говорит она, уже беря расческу без спроса. Ее дыхание касается моей шеи. Меня слегка мутит от ее близости и запаха. — Однажды увидите, тетя. Обязательно. — Голос становится мечтательным. — Просто сейчас… мы наслаждаемся друг другом. Тайной. Чувствами. — Она аккуратно закалывает прядь шпилькой. — Однажды, — шепчет она почти у моего уха, и в этом шепоте слышится торжество, — я обязательно надену белое платье. Настоящее. Просто сейчас… не время. А вас, — смотрит на меня через отражение, — я обязательно приглашу на нашу свадьбу…

Белое платье. Свадьба. Мое место. Холодная гиря ярости бьет по ребрам изнутри. Я вижу ее взгляд в зеркале — уверенный, жадный.

Дверь спальни с треском распахивается.

— Мам! — Вваливается Ваня, мой шестнадцатилетний сын. Шапка темных волос взъерошена, в руках смартфон. Он бросает презрительный взгляд на Аню, прилипшую ко мне. — О, прилипала тут! — фыркает он. — Мам, я к Сашке. На турник. Не могу я на этом вашем скучном ужине торчать, честное слово!

Лицо Ани искажается возмущением, на щеках выступает румянец злости.

— Ваня! Что ты такое говоришь?! — восклицает она, голос дрожит от фальшивого негодования. — У твоего папы и мамы сегодня годовщина! Двадцать лет вместе! Да, может, тебе скучно, но это важно! Это уважение!

Я медленно поворачиваюсь от трюмо. Смотрю не на Аню, а на Ванечку. На его упрямый, недовольный подростковый взгляд. Аня уже начала воспитывать моего сына? Уже раздает указания, как ему себя вести в моем доме?

— После подарков и поздравлений, — говорю я Ване абсолютно флегматично, поправляя ворот блузки, — можешь идти к друзьям.

— Ну хоть так, — фыркает и исчезает.

— Тетя Зоя, ну как же можно? — начинает она с осуждением в голосе. — Так потакать… Такие моменты, семейные праздники… Их нужно ценить! Нельзя быть такой… такой доброй с подростками. Они распускаются!

Поворачиваюсь к ней полностью. Смотрю прямо в ее ангельские, подколотые топазами глаза. Мой взгляд — лед.

— Аня, милая, — говорю я тихо, но так, что каждое слово падает, как камень. — Пока у тебя нет своих детей… Ты не поймешь.

Она вздрагивает, словно от пощечины. Самодовольство слетает с ее лица, сменяясь внезапной, дикой ревностью. Ее глаза темнеют, скулы напрягаются. Она делает шаг ко мне, перебивая, голос резкий, как стекло:

— Будут! — выкрикивает она, и в этом крике — вся ее злоба, вся зависть к моей жизни, моему дому, моим детям. — У меня обязательно будут дети! Свои! Обязательно!

— Конечно, дорогая, — произношу я почти ласково. — Конечно будут. Всему свое время, но пока… ты только наслаждаешься тайными встречами, романтикой…

— А, может, я уже беременна? — Аня перебивает меня и кладет руку на плоский живот, глядя на свое отражение. Краснеет, — Мы же часто… забываем о защите…

6

Спускаюсь по лестнице, пальцы скользят по прохладному лакированному дереву перил.

Снизу доносится фальшивый, слишком громкий смешок Ани и низкий воркующий голос Гоши — этот самый звук теперь вызывает во мне только тошноту.

Терпкий запах свежесваренного чая, сладкой выпечки и духов Ани — ваниль и молочная карамель — смешивается в удушливую вонь.

В гостиной — картинка семейной идиллии. Георгий развалился на диване, одинокий король. Римма восседает напротив в кресле, лицо — маска любезной гостьи.

Аня же, очаровательный «ангелочек», пристроилась на пуфе сбоку от дивана.

Ее руки небрежно лежат на коленях, пальцы чуть шевелятся.

Гоша чуть повернут к ней, и это разворот, эта интимная напряжение пространства между ними кричит громче любых слов.

Их взгляды — быстрые, горячие, полные скрытого смысла — цепляются друг за друга, как крючки.

Она смеется его шутке, запрокидывая голову, обнажая ту самую длинную шею, и ее серьги — голубые топазы — подрагивают, ловя свет, а гоша лениво наблюдает за ней.

Пол под ногами кажется зыбким, но я иду. Твердо. Каблуки отбивают четкий ритм по паркету. Тук. Тук. Тук. Звук заглушает их приглушенный смех.

— Ой, вот и наша Зоенька! — Римма первая замечает меня, ее голос звучит натянуто-радостно.

Аня резко распрямляется, немного отстраняясь от Гоши. Ее улыбка замирает, глаза сужаются, становясь острыми, как иголки.

Георгий разворачивается ко мне, и я вижу, как раздражение мелькает в его взгляде, прежде чем он натягивает улыбку. Широкая, самодовольная. Фальшивая.

— Зоя, — Его голос слишком громкий, слишком ласковый. — Вот только о тебе и говорили…

— Какая ты у нас копуша, — римма смеется.

Я неторопливо подхожу к дивану. Не смотрю ни на Аню, ни на Римму. Только на Гошу. Улыбаюсь в ответ. Широко. Очаровательно. Игра продолжается.

— Для тебя же старалась, дорогой, — говорю я легким тоном, — чтобы быть самой красивой для тебя.

Я опускаюсь рядом, чувствуя тепло его тела, запах его дорогого древесного одеколона с нотками черного перца. Он автоматически обвивает мои плечи властным движением руки — жест собственника. Я позволяю. Даже прижимаюсь к нему, кладу свою руку поверх его на колене. Я же его жена. имею право.

Чувствую, как взгляд Ани впивается в меня. Горячий, колючий. Ревность — вспыхивает в ее глазах.

— Я сегодня весь вечер удивляюсь тому, какая взрослая наша Анька стала, — говорю я сладко, поворачивая голову к Георгию. Мои губы почти касаются его щеки. Вижу, как он напрягся. — Какая красавица выросла. Завидная невеста.

Он согласно хмыкает, звук глухой, вымученный.

— Ага... Да, выросла...

— И жених, говорят, у Анечки уже есть, — продолжаю я, играя с краешком его пиджака. Голос — легкий, заговорщицкий. — Вот только скромничает наша девочка, прячет его ото всех. Хотя... — делаю театральную паузу, наслаждаясь нарастающей тишиной, — зачем такого щедрого прятать? Я, может, старомодная и чего-то не понимаю?

Мои глаза скользят к ушам Ани. Топазы горят холодным голубым огнем на фоне ее внезапно побледневшей кожи.

Напряжение в гостиной становится осязаемым. Римма замерла, ее чашка чая застыла на полпути ко рту. Георгий неподвижен, как статуя, только его пальцы под моей рукой слегка дрожат. Аня сжимает губы в тонкую белую ниточку, ее ноздри раздуваются.

И тут, как по заказу, в гостиную вваливается Ваня. Он падает на диван рядом со мной, встряхивая диван. Пахнет подростковым потом и резким дезодорантом. В руках — планшет, на экране мелькают яркие цвета игры.

— Да придумала она жениха, — фыркает он, кивая в сторону Ани, даже не глядя. Пальцы бегают по экрану. — Сама себе серьги-то и купила. Кто ж на такую клюнет? — Он отрывисто смеется, грубо, по-пацански. — Нормальным пацанам такие прилипалы не нравятся. Надоедливые.