Потайная комната (ЛП) - Ангер Лиза - Страница 4

— Да, — вздыхаю я, — возможно.

Я снова думаю о том, что его могли отравить. Естественно, я ничего не говорю Амелии.

— Как он умер? — интересуется она. Это так удивительно, когда твой ребёнок будто читает твои мысли.

— Застойная сердечная недостаточность, — отвечаю я, ссылаясь на свидетельство о смерти.

— О… Ого, — растерянно произносит Амелия. Так она отвечает, когда не знает, что сказать. — Мам, ты в порядке?

— Да, со мной всё в порядке, — отвечаю я и вдруг слышу: звонит телефон.

Откуда это?

Звонит не мобильный — это старомодный звон стационарного телефона.

— Кажется, я собираюсь порвать с Зандером.

Как же я люблю эту юношескую наивность.

Звонки прекращаются.

— Да?

Амелия из тех, кто «полюбил и бросил», и это меня в ней восхищает. Она не определяется своими отношениями с каким-либо парнем. Она — цельная личность: красота, ум и смелость. Я, честно говоря, в восторге. Я в её возрасте была сущим кошмаром. Не уверена, что вообще знакома с Зандером. Наверняка, какой-то темнокожий парень с дредами и татуировками. Это её типаж: эмо, альтернативный. Иногда она приводит их домой, иногда нет.

— Он такой прилипчивый, — жалуется она.

— Хм.

Я хожу по дому в поисках телефона, который только что звонил. Но ни в спальне, ни в кабинете, ни в гостевой комнате, ни на мансарде — нигде его нет.

— Мам, ты уверена, что не хочешь, чтобы я приехала? У меня завтра нет занятий. Я могу просто сесть на поезд утром.

Это заманчиво; мне хотелось бы, чтобы она была рядом. Я бы показала ей это место. Но я не из тех матерей, которые ищут поддержки у своих детей. Я просто не такая. В этом и есть одно из преимуществ плохого воспитания: ты учишься полагаться только на себя. Рик всегда говорит, что это один из моих главных недостатков.

«Рэй, тебе не обязательно делать всё в одиночку. Иногда, когда просишь о помощи, окружающие чувствуют себя ближе к тебе».

А ещё: яд.

Что, если я дышу им прямо сейчас?

Логика подсказывает, что мне следует вернуться в город.

Но здесь слишком много вопросов, а я из тех, кому нужны ответы.

— Нет, детка. Живи своей жизнью. Весёлого вечера! Я вернусь в город через пару дней. Мы поужинаем на следующей неделе и всё обсудим.

Она неуверенно кивает:

— Хорошо.

Я слышу голоса хохочущих девушек: «Амелия! Пойдём!»

— Иди, — говорю я ей. — Я люблю тебя. Будь умницей. Береги себя.

— Люблю тебя, мам.

Я кладу трубку, и снова слышу этот звон. Где же он? Звучит удалённо, приглушённо. Но это точно телефон, он звонит где-то в этом доме.

Когда я подхожу к двери в подвал, звонок внезапно прекращается. Я замираю у двери на мгновение, прежде чем повернуть ручку и спуститься по ступенькам.

Чёрт возьми! Это настоящий портал в прошлое.

Стены обшиты тёмными панелями, с таким же диваном в клетку из комиссионки и телевизором на кронштейне. Полка с книгами в мягких обложках, потрёпанными и выцветшими от времени. Тусклый, мерцающий свет с потолка. В углу — накренившаяся стопка журналов «Время», рядом ещё одна — «Экономист».

Здесь же — старый бильярдный стол и барная стойка с бутылками алкоголя, которые родители всегда оставляли на виду, будучи уверенными, что мы их не тронем.

Мы никогда его не пили, предпочитая травку, которую доставал Шифт — местный дилер, чей отец и дяди были наркоторговцами. Он сделал татуировку в виде черепа на руке, когда ему было четырнадцать. Не знаю, почему все звали его Шифтом. Конечно, это было его ненастоящее имя, но, честное слово, я не помню, как его звали на самом деле.

Сейчас Шифт снова всплывает в моей памяти: как он обычно торчал на школьной парковке после последнего звонка — высокий и долговязый, дешёвый одеколон, какой-то хихикающий смех — и как мы считали его крутым, хотя он был далёк от этого.

А потом я вспоминаю, что он жил в том районе, где было много заброшенных домов, со своим отцом и дядями, которые то и дело попадали в тюрьму. В то время они контролировали весь наркотрафик в округе, и все мы, подростки, знали об этом.

Но какое отношение всё это имеет сейчас к моему отцу?

— Папа, — говорю я вслух. — Что ты затевал?

На кофейном столике перед диваном стоит пепельница с несколькими окурками. На самом краю, рядом с окурком, с которого свисает пепел, лежит окурок, который, судя по всему, давно был выкурен, а потом забыт. На фильтре — отпечаток ярко-красной помады. Хм. Рыжеволосая?

Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть его. Отпечаток губ — ярко-оранжево-красный, кричащий и липкий. Не бордовый и не винный — красный.

В носу щиплет от запаха плесени, застоявшегося сигаретного дыма и травки.

Здесь телефона нет — по крайней мере, я его не вижу, обходя комнату по периметру. Насколько я помню, его здесь никогда и не было.

Снова раздаётся звонок.

Звук всё ещё приглушённый, но я определённо подбираюсь ближе. Я продолжаю ходить по комнате, заглядывая за мебель, пока не подхожу к двери кладовой. Звонок доносится оттуда.

Но когда я открываю дверь, то вижу, что там нет телефона — только метла и совок, ведро с чистящими средствами да ветхий старый пылесос. Звонок резко обрывается.

Я что, схожу с ума? Может, это горе и усталость берут своё?

Пицца наверху остывает. Меня ждёт сериал «Закон и порядок», чтобы смотреть его до полного забытья. Но я не могу так просто сдаться. Включаю фонарик на телефоне и направляю луч в кладовку.

Там, в глубине, за пылесосом, я вижу дверную ручку с кодовым замком. Фурнитура блестящая, новая. Я стою там, не знаю сколько, в недоумении. Эта дверь всегда была здесь? В доме моего отца была потайная комната?! Или я просто была слишком погружена в свои дела и ничего не замечала? Несомненно, мама съязвила бы по этому поводу, сказав, что дверь спрятана за чистящими средствами, к которым я и прикоснуться не смела.

Звонок раздаётся снова, и я, неуклюже задевая метлу, пробираюсь к двери. У меня получается не с первого раза, но в конце концов четырёхзначный код (мой день рождения) срабатывает. Замок щёлкает, я поворачиваю ручку и захожу внутрь.

Осторожно продвигаясь в темноте, я вспоминаю, как тайком прокрадывалась в спальню отца по ночам. К тому времени они с мамой спали в разных комнатах, а я уже достаточно подросла, чтобы замечать такие вещи. На самом деле я не помню, чтобы они когда-либо спали в одной постели, обменивались поцелуями или добрыми словами. В темноте я кралась по длинному коридору и очень тихо забиралась к папе на кровать. Я ложилась рядом с ним как можно ближе и пыталась подстроиться под его дыхание, чтобы мы дышали одним воздухом одновременно. Я разглядывала все его вещи: очки, книгу, которую он читал, его статуэтку Святого Михаила из мыльного камня (хотя он был убеждённым атеистом).

Я понимала, что не стоит пытаться прижаться к отцу, надеясь, что он обнимет меня. Самое большее, что я когда-либо получала от него, — это подставленная щека для поцелуя, твёрдая рука на плече или быстрое костлявое объятие. Вот и всё, что можно было назвать теплом.

Наверное, я всегда его искала. В те ночи, когда мне снился плохой сон или бушевала гроза, у меня было такое чувство — своего рода связанное одиночество, ощущение, что ты находишься в непосредственной близости к кому-то, до кого ты никогда не сможешь дотянуться, кто всегда останется непостижимым.

Я думаю об этом, пока ищу выключатель и наконец нащупываю его.

Глубоко вздыхаю и пытаюсь осмыслить увиденное: застеклённый шкаф с оружием, сейф, картотечный шкаф и… чёрный телефон на столе в дальнем углу комнаты без окон, который снова начинает звонить.

Когда я только начинала работать частным детективом, я лишь смутно осознавала, что именно мной движет: искала то, что не могла найти. Я пришла в эту профессию случайно после того, как окончила Нью-Йоркский университет со степенью в области английской и американской литературы и мечтала стать писателем.