Потайная комната (ЛП) - Ангер Лиза - Страница 2

Я осталась. Позвонила Рику и Амелии, сообщила им новости.

— Нам приехать?

— Нет. Всё в порядке.

Оба засомневались в искренности моего ответа:

— Мам, я могу приехать.

— Рэй, позволь мне вернуться.

— Нет. Всё в порядке, — снова ответила я.

Где-то в глубине души я интуитивно чувствовала: отец не хотел бы, чтобы чужие люди находились здесь в такой сокровенный момент его ухода. При жизни они едва были знакомы. Как я могла допустить, чтобы он остался в их памяти только таким? Думаю, моё присутствие здесь было правильным. Наверное, отцу бы это даже понравилось. Хотя, конечно, он никогда бы меня ни о чём таком не попросил.

Медсестра раздвинула диван, и я осталась на ночь. Конечно, я не спала. Луна была полной, и её свет заливал комнату, окутывая отца жутким серебристым сиянием. Когда он стонал — а стонал он довольно часто, — я повторяла: «Папа, я здесь».

Я гадала, скажет ли отец мне какие-то слова, которые я смогу унести с собой. В лунном свете я говорила с ним, хотя казалось, что он где-то далеко, не здесь — ещё не умер, но уже в каком-то пограничном состоянии. Я призналась ему, что хотела бы, чтобы мы были ближе. Что мне стоило перезвонить ему тогда. Что, как бы то ни было, всё в порядке — между нами всё хорошо. Наши отношения были такими, какими были, и не должны были быть какими-то другими. К утру слова закончились у нас обоих.

Причиной смерти отца указали застойную сердечную недостаточность. Я заметила лёгкий синеватый оттенок на его губах. Ему было семьдесят пять, и, насколько мне было известно, у него не было проблем с сердцем, да и вообще каких-либо проблем со здоровьем. Признаюсь, у меня возникло смутное подозрение. Что-то казалось неправильным, неестественным. Как у следователя, у меня глаз намётан на такие вещи.

Я попросила врача, которая пришла зафиксировать время смерти, дать мне больше информации.

— Хм, — задумалась она, просмотрев карту. — Симптомы соответствуют отравлению. Я должна сообщить об этом. Судмедэксперт назначит вскрытие.

— Отравление? — бессмысленно переспросила я.

— Это мог быть несчастный случай, — предположила врач. — Он что-то съел, случайно подвергся воздействию чего-то…

У меня в голове всё перемешалось. Мой отец умер. Он был… отравлен? Может, случайно. А может, и нет? Обычно мой мозг следователя включился бы на полную мощность, но в тот миг я вдруг ощутила себя маленькой девочкой, которая только что потеряла папу. Глубокая, беспомощная печаль оказалась единственным, что я могла себе позволить.

Пока я сидела, переживая утрату и пытаясь осознать эту странную информацию, медсестра положила руку мне на плечо и протянула листок бумаги с перечнем шагов, которые нужно предпринять дальше.

Я выбрала наугад распорядителя похорон. Несколько часов спустя двое мужчин пришли забрать тело отца. Это был уже не он, а лишь его оболочка. И всё же я плакала по отцу: уродливо, глупо, безудержно, с той страстью, которой я не испытывала к нему при его жизни. Я оплакивала конец чего-то — жизни, надежды, других возможностей.

Этот бизнес, связанный со смертью, работает как часы — очень эффективно. Они знают, что делать с телом, скажу я вам. Однако бумажная волокита просто ошеломляет. Но эти люди, привыкшие успокаивать шокированных родственников и помогать им пройти все этапы, относятся к делу с наработанным терпением.

Я быстро вникала в тему. Выучила терминологию, порядок действий, узнала, что нужно заполнить и как это оформить, а затем отправить по электронной почте или через FedEx2. Заказала копии свидетельства о смерти (мне сказали подождать: судмедэксперт должен был утвердить причину смерти).

Именно тогда я вспомнила о женщине, которая ответила на телефон моего отца.

— Был ли с ним кто-то ещё? — спросила я медсестру хосписа Пэтти, румяную и полнотелую, с ямочками на щеках и очаровательной копной вьющихся тёмных волос.

— Была, да, — ответила она. — Рыжеволосая. Молодая. — Она сообщила это как сплетню, потому что, по сути, так оно и было.

— О?

— Она представилась подругой. Пробыла здесь недолго.

— Хм… — Я не припоминала, чтобы у моего отца были настоящие друзья. И уж точно не девушка. Он был по большей части одиночкой. Это было его кредо: «Ад — это другие люди», и всё такое. — Где телефон моего папы?

Мы с Пэтти перебрали сумку, в которой лежали те немногие вещи, с которыми он поступил: его одежда, кошелёк, ключи, те самые часы, которые он носил каждый день всю мою жизнь.

— Странно, — произнесла медсестра, когда стало ясно, что телефона нигде нет. — Я не могу его найти. Вы уверены, что у него был телефон? Я не помню, чтобы он звонил кому-то.

Ещё одно смутное подозрение.

— Я уверена, что он найдётся.

Мои мысли путались: «Кто эта рыжеволосая? Где телефон моего отца? Что вообще здесь происходит?»

Но в палате хосписа ответов не было, и стены будто начали смыкаться вокруг меня. В конце концов я забрала папины вещи и вернулась в его дом — в место, где я выросла, но не была несколько лет, точнее десятилетий.

Оказавшись дома, я позвонила маме.

— Мне жаль, дорогая, — проговорила она таким тоном, будто я рассказала ей о каком-то слегка разочаровывающем повороте событий. — Как ты?

Мама давно бросила папу. Переехала в Калифорнию со своим новым бойфрендом, который вскоре стал её мужем. Она отстранилась от моего отца, как и я. Ведь можно долго пытаться, но не бесконечно, верно?

— Когда ты разговаривала с ним в последний раз? — спросила я.

— О, — вздохнула мама. — Много лет назад. Кажется, сразу после рождения Амелии. Я позвонила ему, чтобы высказать надежду, что он будет лучшим дедушкой, чем был отцом.

— Правда?

— Разговор был не из приятных.

— Да, — согласилась я. — Иначе и быть не могло.

— Этот человек был как запертая шкатулка, — продолжила она после нескольких секунд молчания, во время которых я слышала, как на заднем фоне звучат телевизионные новости. — Я годами пыталась открыть крышку.

Возможно, там ничего и не было. Может, если бы ей это удалось, мама бы обнаружила там лишь тишину. Она не спросила, как умер мой отец, а я не стала упоминать возможное отравление, рыжеволосую женщину или пропавший телефон — всё это крутилось у меня в голове вместе с другими известными фактами о нём. Я не была уверена, что со всем этим делать.

— Мне жаль, милая, — добавила мама уже с большим сочувствием в голосе. — Я знаю, это тяжело.

Когда мы закончили разговор, меня поглотило жуткое чувство одиночества.

Папин дом (теперь фактически мой, как и всё остальное) — часть большого наследства, согласно завещанию, которое я нашла в запертом шкафу для документов, а ключ — в ящике стола. Дом стоит уединённо, на нескольких акрах земли в горах Адирондак. Мои воспоминания о жизни в этом месте одновременно и яркие, и далёкие: как родители ссорились из-за какой-то непонятной мне ерунды; как автобус забирал меня в конце длинной подъездной аллеи и отвозил в школу; как мы с друзьями смотрели MTV и курили травку в подвале…

У меня было обычное, достойное детство, но недовольство родителей друг другом — как чёрный носок в белой стирке — всё окрашивало в серый цвет.

Они жили вместе, пока я не поступила в колледж. Как только я переехала в общежитие, мама ушла от отца. Судя по всему, у неё уже много лет был роман на стороне. Моё детство закончилось, и мне ничего не оставалось, кроме как смотреть в будущее. У меня появился богатый отчим, которого я прозвала Ричи — довольно приятный мужчина, совсем не похожий на моего папу, — и новый дом с комнатой для меня в Калифорнии. После этого я лишь изредка наведывалась в отцовский дом, и эти визиты зачастую выходили неловкими.

Сейчас, пока я делаю себе бутерброд с арахисовым маслом, за окном кухни шелестят и качаются от сильного ветра высокие деревья. Небо по-прежнему угрюмо-серое, но снег так и не пошёл. Это место — одновременно и родное, и чуждое. Здесь я в другом обличье провела свои юные годы.