Потайная комната (ЛП) - Ангер Лиза - Страница 10

Перебираю фотографии: мой отец и его старые приятели (двое мертвы, один в коме), сногсшибательная женщина, которую я, кажется, знаю, откуда-то из далёкого прошлого; наркоторговец из моей юности.

— Кажется, я не понимаю, как они связаны с моим отцом.

— Я тоже, — вздыхает детектив, пока мы передаём фотографии друг другу. Мы оба тщательно рассматриваем их, как следователи, надеясь заметить то, что не увидели с первого взгляда. — Но в прошлом месяце кто-то убил Бориса Шевченко. Это был организованный заказ, чистый и быстрый: никаких улик, никаких зацепок. Его застрелили в машине возле «Голубой комнаты».

Теперь — фотографии с места преступления. Но я не обращаю внимания на тело, сгорбившееся в большом внедорожнике, на кровь на лобовом окне, на осколки стекла на земле. Я смотрю на Роксанну, рыдающую в объятиях пожилого мужчины, который тоже плачет. Её лицо — маска ужаса. Я чувствую её боль — глубоко внутри, как личную. Да, вот что я увидела на снимке из лифта: некое яростное горе. У тебя отобрали нечто важное, и ты не можешь это вернуть, как бы громко ни кричала. Так зачем утруждать себя криками? Возможно, вы увидели бы такое же выражение на моём лице, если бы присмотрелись внимательнее, — там, под слоями натренированного спокойствия.

Наконец я отвожу взгляд. Усталость тяжёлым плащом ложится мне на плечи. Я могла бы завернуться в него и спать дни напролёт.

— Так какая у вас версия? — спрашиваю я.

Детектив делает на удивление изящный глоток чая, вздыхает:

— Честно говоря, у меня её нет. Убийство было чистым и точным. Естественно, на стоянке у «Голубой комнаты» нет камер видеонаблюдения, да и место это изолированное. У Бориса Шевченко не было недостатка во врагах. На самом деле, его мог убить кто угодно — как из его организации, так и извне.

Я вытаскиваю фото моего отца с друзьями:

— А что насчёт них? Что связывало Роксанну с моим отцом?

— Вы мне скажите.

— Хотела бы я знать.

Есть вещи, которыми я могла бы поделиться с детективом.

У меня есть улики, которые могли бы ему помочь: окурок с помадой, телефон моего отца, посылающий сигнал из дома в лесу — того самого, что изображён на фото с Роксанной и Борисом у входа. Есть потайная комната с оружейным шкафом, картотекой и сейфом. Полагаю, что бы ни связывало моего отца с Роксанной Шевченко, это находится там.

Но я пока не готова делиться.

По правде говоря, мне следовало бы просто передать всё этому парню, забрать деньги и уехать, как предлагал Ленни. Вернуться домой — заняться своим браком, следить за дочерью через LifeWatch по ночам, убедиться, что она возвращается в общежитие. Может, даже попытаться сбросить десять килограммов.

Ах, но я не могу. Жажда знать, понимать, горит белым пламенем. Это почти физическая боль. Возможно, это единственный шанс узнать больше о своём отце — теперь, когда его уже нет.

— Жаль, что я не могу быть вам более полезной, — честно говорю я. Ну, почти честно.

Детектив Кроу пристально смотрит на меня, и я понимаю: он знает, что я что-то скрываю.

— Где вы были сегодня вечером?

— Каталась. Стены здесь, кажется, начинают смыкаться вокруг меня. Знаете, как говорят — нельзя вернуться домой.

— Куда ездили?

— Просто каталась. Без цели.

— Половину ночи?

Я пожимаю плечами и получаю ещё один кивок, лёгкую улыбку. Детектив встаёт, ставит чашку в раковину, включает воду, ополаскивает её. Тактичен.

— У вас есть какие-то теории насчёт вашего отца? — спрашивает он.

Мой отец явно что-то затевал. Дела, которые вёл в потайной комнате в подвале. Может, он зарабатывал все эти деньги не дейтрейдингом. Там была женщина. Его друзей отравили — один мёртв, другой в коме. Если бы мне пришлось гадать, я бы предположила, что мой отец стал фрилансером — правда, не обязательно как фотограф.

— Нет, — отвечаю я. — Как я уже упоминала, мы были в отчуждённых отношениях.

— И что, не любопытно?

О, мне очень любопытно. Мы с детективом обмениваемся взглядами, и между нами возникает понимание.

— Я не могу вам помочь, детектив. Простите.

Он возвращается к столу и кладёт свою визитку:

— Позвоните, когда будете готовы поговорить. А пока — оставайтесь поблизости?

Я не отвечаю. Он не может заставить меня «остаться», и мы оба это знаем. Но я никуда не собираюсь, и, возможно, позвоню ему.

После его ухода я звоню Ленни. Меня не волнует время: Ленни никогда не спит. Я рассказываю ему всё.

— Моя первоначальная оценка остаётся в силе. Ты не знала своего отца. Тебе следует забрать деньги и уехать, чего ты, очевидно, делать не собираешься, — ворчит он, а я молчу. — Потому что когда ты в последний раз прислушивалась к хорошему совету?

Я копаюсь в памяти и не могу вспомнить ни одного случая.

— Так что думай, — продолжает Ленни. — Бориса Шевченко убили. Заказное убийство. У твоего отца в подвале оружейный шкаф, куча денег, которые он не заработал как фотограф ФБР или как наблюдатель за птицами. Не заставляй меня доставать одну из бритв.

— Мой отец был… киллером?

Молчание со стороны Ленни.

— Нет, — говорю я.

— Почему нет?

— Потому. Просто нет.

— Хорошая новость в том, что это тебя не касается. Кем он был — чем он был. Теперь всё кончено. И ты можешь уйти.

— А как же Роксана? Мне кажется, я знала её когда-то. Когда мы были детьми.

— Разъярённая вдова. Та, что ответила на телефон твоего отца и заманила тебя на свою территорию. Поверь мне. Ничего хорошего из твоих попыток сблизиться с ней не выйдет. Она чего-то хочет от тебя. Возможно, пока и сама не знает, чего именно.

Тишина между нами разрастается.

Ленни кашляет — звук похож на лай, — затем говорит:

— Уходи, Рэй.

— Да, пожалуй, — лгу я.

— А пока… не ешь грибной суп.

Завершив разговор с Ленни, я распечатываю запотевшую ледяную бутылку водки. Я переворачиваю дом вверх дном: роюсь в ящиках и папках, старых фотоальбомах, стаскиваю коробки с верхней полки в шкафу. И всё это время пью. Я ищу код от сейфа, какие-нибудь каракули с цифрами. Перелистываю книги на полках, заглядываю под кровать, обыскиваю все шкафчики в ванной и на кухне.

Ничего. Как может быть так много «ничего»?

Спускаюсь в подвальное помещение. Мигающий красный огонёк камеры погас. Что это значит?

Я думаю о Роксане, о тех вечерах у костра, о вечеринках в лесу. Была ли она там? Кем она была тогда? Кем стала теперь? Её маска скорби. Её всепоглощающая ярость.

Был ли мой отец киллером?

Прошу прощения, может, я и не знала его так хорошо, как следовало бы, но я знаю точно: он не был наёмным убийцей.

Шкаф с документами наглухо заперт. Если я снова попробую ввести код от сейфа, боюсь, меня заблокируют окончательно. Так что я отказываюсь от обеих попыток, хотя, вероятно, все ответы находятся именно там.

Некоторое время я разглядываю оружие в стеклянном шкафу. Отличная коллекция — каждый экземпляр тщательно очищен и отполирован. В конце концов, я возвращаюсь наверх. Когда я уеду отсюда, я точно заберу с собой часть этих стволов.

Разочарованная и обессиленная, я ложусь на диван в темноте, попеременно следя за тем, как телефон отца мигает на экране ноутбука, и за тем, как Амелия снуёт по Нью-Йорку, прежде чем, наконец, возвращается в общежитие. Я продолжаю пить. Телевизор включён, но звук выключен. Сериал «Закон и порядок».

Мне снится отец: он тонет, и я не могу его спасти. Снится Роксана: она смеётся надо мной в лесу, говорит, что я избалованная маленькая девочка, ничего не знающая о реальной жизни.

Я резко просыпаюсь в слезах. Требуется секунда, пока я лежу в мерцающем свете телевизора, но я почти сразу понимаю: в доме кто-то есть.

Затем — тот самый предательский скрип на лестнице, ведущей в подвал, который всегда предупреждал нас о приближении родителей.

Я лежу неподвижно, вспоминая, что мой пистолет разобран и лежит на столешнице. Голова раскалывается, сердце бешено колотится. Я тихо сажусь, выглядываю из-за спинки дивана. Меня слегка подташнивает. На самом деле я довольно плохо переношу алкоголь в последнее время. Сейчас я почти не пью.