Игорь Акинфеев. Автобиография самого преданного футболиста в истории мирового футбола - Акинфеев Игорь - Страница 9

В серии пенальти, которая определяла победителя, мы фактически даже не нервничали: психологическая уверенность была уже на нашей стороне.

Наверное, много кто сейчас мог бы меня спросить: почему же мы не смогли переломить игру с «Вардаром», играя в 2003-м в Лиге чемпионов?

«Вардар» – это, можно сказать, моя личная история. Наверное, далеко не все в подробностях помнят наш первый матч с македонцами в Москве – интернета тогда толком не было, разве что старые газетные подшивки можно поднять. Но сам я не забуду ту игру никогда.

Матч мы проиграли со счетом 1:2, и в очень большой степени – по моей вине. В плане ментальности, силы, игрового состава команда была у нас достаточно хорошей. Но сам я в то время делал во взрослом футболе лишь первые шаги. И почти в самом начале второго тайма совершил ошибку: выбежал из ворот за пределы штрафной, выбил мяч в игрока соперника, попал ему прямо в ногу – и он с нулевого угла забил нам гол.

И все покатилось по наклонной.

Я потом много раз вспоминал тот момент. Думал: если бы Гроздановски не забил тот мяч, попал в штангу, может быть, все вообще пошло бы по-другому? Но день, точнее вечер, оказался точно не моим. После второго гола даже сам себе сказал мысленно: «Да, Игоречек, не справился ты сегодня…»

По большому счету нельзя было сказать, что именно я проиграл тот матч. Но для меня было важно, что я проиграл сам себе, в своей вратарской площади, и это было ключевым в моей оценке собственных действий. Когда проигрываешь сам себе, зная, что мог сыграть лучше, но не сделал этого, в голову сразу начинают лезть какие-то ненужные мысли, появляется нервозность, уходит уверенность.

«Вардар» был крепкой командой на самом деле, что бы ни писали на этот счет журналисты. Мы не слишком обращали тогда внимание на то, что о нас пишут, никто не сидел в раздевалке с газетой «Спорт-Экспресс», читая каждый день о том, в каких носках и в каких футболках игроки «Вардара» приедут на игру. В нашем втором матче в Скопье был, кстати, смешной случай: македонский игрок выходил на замену и в самый последний момент вдруг выяснилось, что ни номера, ни фамилии на его майке нет.

Администратор «Вардара» тут же побежал в раздевалку, принес моток пластыря, нарезал его на полосы, соорудил из них некое подобие номера, маркером написал фамилию – Вандаир. По иронии судьбы именно этот игрок забил нам гол, сравнял счет, и мы вылетели из Лиги чемпионов.

Шапкозакидательского настроения по отношению к македонскому клубу, как тогда об этом писали, у нас не было даже близко. Все-таки «Вардар» прилично щелкнул нас по носу, обыграв в Москве. Так что ехали мы в Скопье более чем с серьезным настроем. Но соперник играл сильнее, сколь бы неприятно ни было это признавать.

Мне до сих пор иногда хочется встретиться с Валерием Георгиевичем и задать ему вопрос: почему он поставил на тот матч меня? Я ведь в тот год вообще особо не играл. Какие-то матчи в чемпионате России мне удавались, но национальный чемпионат, как ни крути, отличается от еврокубков. Накануне игры с «Вардаром» у меня было колоссальное желание помочь команде, но обычно так и происходит: чем больше жаждешь себя показать, тем стремительнее перегораешь.

Грыз я себя потом очень долго. Мне вообще по молодости было свойственно до бесконечности копаться в себе после проваленного турнира, как это было и в гораздо более зрелом возрасте, на групповом этапе чемпионата мира – 2014 в матче с Кореей. Собственно, я и раньше порой загонял себя. Когда меня не поставили в заявку в той же «молодежке», вызвав в Москву из Самары, я дико переживал, но мне даже в голову не приходило поделиться своей болью с кем-то из близких. Наверное, было неправильно носить все в себе – сейчас я абсолютно в этом уверен. Порой даже думаю: что бы посоветовал в подобной ситуации собственному сыну? Скорее всего, попробовал бы уговорить его поделиться проблемами, не переживать их в одиночку. Объяснил бы, что у каждого человека могут быть какие-то трудные времена и очень важно не уйти в депрессию, не остаться одному, наедине с собственными тараканами. Не носить все мысли в себе, выжигая собственные нервы.

С другой стороны, я всегда интуитивно чувствовал, что должен научиться справляться со своими проблемами самостоятельно, хотел сам все это преодолеть. Возможно, поэтому и не считал правильным с кем-то делиться. Плюс юношеский максимализм, боязнь показаться слабым.

По мере взросления я стал относиться к этому легче, а может быть, просто стал разумнее. Начал понимать, что ошибку, если она случилась, уже не исправить, что я уже не так молод, как был когда-то, и пора бы уже уметь спускать неудачи на тормозах и спокойно готовиться к каждому очередному матчу.

Но тогда и, пожалуй, вплоть до домашнего чемпионата мира в 2018 году я очень сильно переживал. За пропущенные голы, за упущенные моменты, за игры, которые только предстояли. Загонялся порой так, что накануне матча начинал безостановочно думать: а если этот игрок ударит туда? а если тот подаст не так, как обычно это делает? а где в этот момент должен стоять я сам? а каким мячом мы играем? Иногда даже снилось, что по моим воротам бьют, а я не могу сдвинуться с места.

Когда случается неудачная игра, мне бывает реально стыдно не только перед партнерами, но и перед болельщиками за то, что не смог порадовать, не смог предотвратить какие-то моменты. Болельщиков-то у нас – армия. После удачных матчей они реально бывают готовы носить футболистов на руках, как звезд мирового масштаба. Но вот когда понимаешь, что подвел, не оправдал их ожидания, становится очень тяжело.

К 2014-му, казалось бы, я уже набрал более чем достаточно вратарского опыта и должен был научиться несколько спокойнее относиться к поражениям в принципе. Однако все получилось наоборот. Болезненный для меня матч с «Вардаром» в 2003-м проводился на «Динамо», и я все-таки играл не за сборную страны в чемпионате мира, а за ЦСКА в квалификации Лиги чемпионов. На мировом первенстве ты реально ощущаешь, что на тебя смотрит весь мир. У меня не было амбиций стать лучшим вратарем чемпионата – играя на групповом этапе, думать об этом было бы совсем нелепо. Но ощущение, что к тебе постоянно приковано внимание всей страны и ты не должен подвести, давило особенно сильно.

Когда в самом первом матче группового турнира с Кореей я выронил мяч в собственные ворота, у меня вся жизнь, вся карьера пронеслась перед глазами. Помню, лежал на газоне и думал о том, до какой степени как минимум половина страны меня сейчас ненавидит. Оно так, в принципе, и было.

Выкарабкивался я из этого состояния достаточно тяжело и долго – говорю сейчас об этом абсолютно откровенно, ничего не приукрашивая. Практически не выходил из гостиничного номера, не мог смотреть ребятам в глаза. На тренировках старался максимально быстро завершить свою работу и уйти, чтобы лишний раз не попадаться на глаза команде. Понимал, что никакой обиды на меня у ребят, скорее всего, уже нет, но ничего не мог со своими внутренними терзаниями поделать.

Матч с Кореей до такой степени морально выбил меня из колеи, что я не чувствовал уверенности ни в следующей игре с Бельгией, которую мы упустили на 88-й минуте, ни с Алжиром. Мы вели, но я снова сделал ошибку «на выходе», счет стал 1:1, и на этом чемпионат мира для нас закончился.

После матча с Алжиром мы два дня ждали самолет домой. У нас в отеле был небольшой бассейн: ребята все свободное время проводили там – плавали, восстанавливались. А я за два дня ни разу не вышел из номера.

После того как вернулся в Россию, закрылся ото всех у себя в доме, ни с кем не общался, никуда не выходил. Хотелось выдохнуть, выбросить все из головы, забыть Бразилию как страшный сон.

Было странное ощущение, когда через какое-то время, которое воспринималось словно меня накрыли звуконепроницаемым колпаком и изолировали от всего мира, я вдруг начал слышать домашних. Мозгами и раньше понимал, что все они за меня переживают, но сознание как бы отторгало любое сочувствие. Мне нужно было побыть одному, самостоятельно со всем справиться. И вот как раз в тот момент, когда я услышал отца, жену, маму, детей, понял, что готов вернуться к нормальной жизни. Захотелось доказать всему миру, что я не сломлен.