Казачонок 1862. Том 9 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 46

Я потер переносицу. Другого выхода, кроме как запустить Бабушкина в станичные дела, тогда не нашлось. А теперь он выведанными секретами к своей выгоде пользоваться решил.

Если все пойдет по замыслу хитрого писаря, для многих казаков это станет бедой. Пастбищ у станичников убавится, и скоро это ударит по табунам. Да и мне, как начинающему конезаводчику, такой расклад боком выйдет. Значит, надо думать, как урезать аппетиты зарвавшегося Бабушкина.

— Вот же черт очкастый, — выругался дед себе в усы.

— Лоб в лоб на него идти нельзя, — задумчиво пробормотал я.

— Чего это? Самое время взять за шиворот да вытрясти дурь из крысы канцелярской, чтоб неповадно было! — вскинулся дедушка.

— Нет, так нельзя. Мы же казаки, а не душегубы. Не убивать же его, в самом-то деле.

— Я про убивать и не говорил, — проворчал Игнат Ерофеевич. — Так, припугнуть малость.

Я помотал головой, не соглашаясь.

— Стоит Гавриле Трофимовичу на него надавить, Бабушкин сразу станет обиженным защитником переселенцев. Кляузу накатает куда следует, он в том мастак. И тогда станем отбиваться от новой проверки. А этот хитрый черт уже будет на их стороне, а не на нашей.

Строев вздохнул.

— То-то и оно. Паскуда все так повернул, что я вроде и отказать не могу. Неужто придется сдаваться и принимать его условия?

Я отхлебнул чаю.

— Не, не сдаваться, конечно. Надо его бить тем же оружием.

— Это как? — одновременно спросили удивленно и атаман, и дед

— Гаврила Трофимович скажет ему при свидетелях, что станица государевой воле противиться не намерена. В обустройстве переселенцев содействие окажет. Но дело серьезное. Сначала нужно дождаться бумаги от начальства. Сколько семей, сколько душ, какой надел полагается. А уж потом станем рядить.

Дед махнул рукой пренебрежительно, не поняв мой план. Строев же переспросил:

— И что нам с того толку-то?

Я объяснил атаману, в чем суть затеи. Нам нужно любым способом тянуть время. Тут пообещать разобраться, там уточнить, дальше спросить дозволения у начальства. На языке моей прошлой жизни это называлось просто: «утопить вопрос в процедурах».

Строев поднялся и прошелся по горнице. Половицы под ним скрипнули.

— Значит, так предлагаешь? Ну что ж… Попробуем.

— Угу. Если опять разговор начнет, отвечайте общими словами. Мол, посмотрим, обсудим, людей назначим, сведения сверим. А пока я сам к нему съезжу. Не верю я в его искреннюю заботу о переселенцах. Тоже мне бессребреник нашелся. Чую, нечисто тут дело, надо бы принюхаться повнимательней.

Атаман посмотрел на меня с уважением и кивнул, соглашаясь

К Бабушкину я поехал на другой день, ближе к полудню. Сапсан бодро шел по дороге, снег под копытами поскрипывал. Подморозило нехило, пощипывало нос и щеки. Добрался быстро, расстояние от Волынской невелико.

Двор Бабушкина я поначалу даже не признал. Осенью тут еще строительный лес валялся, жерди и грязь месили сапогами. Теперь стоял новый плетень, добротные ворота, появился навес, под ним ровно в поленицы сложены дрова. Окна прикрыты новыми ставнями, еще светлыми.

Не дворянская усадьба, конечно. Но для выселок, которым без году неделя, очень даже недурно. Видно, что хозяин дома не бедствует.

Я спешился, привязал Сапсана к столбу и постучал.

Дверь открыл сам Бабушкин. Все такой же длинный, сухощавый и в очках. Только одежда на нем была поновее, из хорошего сукна. Это я тоже сразу приметил.

— А, Григорий, это ты, — сказал он, будто не удивился. — Заходи, коли приехал.

В горнице было натоплено. Пахло чаем, свежим хлебом и чем-то сладким, навроде варенья. На столе стоял пузатый самовар, начищенный как у кота яйца. Рядом фаянсовые чашки, блюдце с баранками, сахарница со щипцами, все акуратненько так, с душей расставлено.

Озираясь, я отметил новые занавески, цветастые половики на лавках и новомодный шкаф с замком. Сейчас он был открыт, ключ торчал в замочной скважине, а внутри лежала целая гора бумаг. В углу образа стояли, под ними рушник, все как положено.

И все же горница эта явно отличалась от казачьего куреня. Веяло от нее великорусским укладом, будто не на Тереке мы сейчас сидим, а где-нибудь в селе Вологодской губернии. Еще раз бросив взгляд на изменения в убранстве, я убедился, что стало явно побогаче, и это наблюдение укрепило меня в подозрениях.

— Чаю? — спросил Бабушкин.

— Не откажусь, Андрей Михалыч.

Он налил и поставил кружку на стол, сам сел напротив, поправил очки и стал меня разглядывать. Чай был горячий, терпкий. Я взял сахарку вприкуску и к делам переходить не спешил. Пусть хозяин первым спросит, чего я приперся.

Бабушкин паузу выдержал, но потом все же не стерпел.

— Вижу, разговор у тебя имеется, Григорий.

— Имеется. Про переселенцев хотел поговорить.

— А что про них говорить-то? — как-то неискренне удивился Бабушкин, словно бы затаив хитрую усмешку.

— Слыхал, что к весне еще семьи пойдут и землю под них опять в округе нарезать будут.

— Слыхать ты мог многое, — осторожно ответил Бабушкин. — Это дело государственное. Мужикам волю дали, а без земли какая воля? Вот и ищут на окраинах империи места для малоземельных. Но худым хозяевам переселяться не предлагают. От них нигде толку не будет, такие больше в города на приработки подаются.

— Против дела государственного станица не пойдет. Гаврила Трофимович, думаю, так же рассудит. Только земли тут лишь с виду в достатке. Приглядеться, так и не пустует она.

— Григорий, по закону все чисто. На бумаге много пустых земель.

— На бумаге и кобыла ягнят родить может, — ответил я. — Надо глядеть, по существу, да по сложившемуся укладу.

— Ты о чем? Все никак в толк не возьму, — начал раздражаться Бабушкин. — Ходишь вокруг да около, а суть, с чем пришел, не выкладываешь.

— Я понимаю, что дело государственное и что людям жить где-то надобно, — невозмутимо сказал я. — Только имеется одна закавыка.

— Какая еще закавыка?

— Казаки ведь не просто хлеб пашут. Они службу несут. Те самые выпасы, на которые вы заглядываетесь, сейчас не простаивают. На них станичные табуны пасутся. А что значит конь для казака, вы уже, думаю, уяснили. Если те выпасы изъять, то это напрямую скажется на качестве строевого конского состава. А это в свою очередь снизит мобилизационную готовность. Понятно излагаю? Вы не забывайте, что в первую очередь земли в округе относятся к Терскому казачьему войску, а оно совсем не по прихоти тут организовано, а по государеву приказу.

Я неспеша сделал глоток чая и так же медленно поставил чашку на блюдце. Наслаждался моментом, пока Бабушкин кипел от злости. Но все-таки пока слушал меня, не перебивая.

— Значит, придется согласовывать еще и с военным начальством, — продолжил я. — Война-то, как ни крути, на Кавказе не закончилась, а значит во главу угла безопасность границ государственных ставится.

Писарь смешно пошамкал губами. По лицу было видно, что слова мои ему не понравились.

— Уж больно ловко ты рассуждаешь для своих лет, Григорий.

Я пожал плечами.

— Разве это важно, Андрей Михалыч? Я говорю, как оно может обернуться.

Он постучал пальцем по столу.

— То есть ты хочешь, чтобы я отказался от лучших участков?

— Просто предлагаю, чтобы вы не лезли туда, где потом сами по уши увязнете. И наверняка будете жалеть.

Бабушкин поджал губы.

— А что ты предлагаешь?

— Договориться сразу. Не трогать пойменные луга и зимние выпасы, что для коней нужны. Станица найдет другое место для переселенцев. Может, не такое приглядное, зато без волокиты. Добрыми соседями жить всяко приятнее, чем как кошка с собакой. Да и весна ведь скоро уже. Что если переселенцы потянутся, а согласования затянутся и к тому времени ничего не прояснится. Будут повсюду лишь споры да сумятица. Вам ли не знать, как оно бывает, ежели бумаги не в порядке?

Бабушкин посмотрел на меня поверх очков. На губах появилась вежливая улыбка, но глаза остались холодными. Вроде бы согласился, и провожал уже благодушно. Только я отчетливо понимал: писарь этот непрост, ухо с ним надо держать востро.