Казачонок 1862. Том 9 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 33

— Вижу, Леня, что не баню они там топят, — с досадой буркнул Туров.

И правда, спустя еще несколько шагов к дыму примешался запах чего-то съестного. Как будто бы какой-то похлебкой или кашей с мясом.

— Кулеш из моей крупы да моего мяса! — закипая от злости прошипел Семен Феофанович. — Вот уж я вам сейчас покажу, как чужое брать, ворье!

— Сейчас разберемся, мастер, не спеши, — поднял я руку, притормаживая его.

Впереди, между деревьями, уже можно было разглядеть пляшущее пламя. Мы стали подбираться ближе и вскоре под старым раскидистым деревом увидели солдатскую палатку, заметно отсыревшую по бокам. Похоже, что стоит она тут уже не первый день.

У костра спиной к нам сидел солдат в шинели. Придерживая котелок за дужку, он помешивал в нем какое-то варево.

Ружья возле него я не увидел. Возможно, лежало в палатке, чтобы на такой погоде не отсырело.

Мы жестами распределились. Туров остается прикрывать, Ленька идет к палатке чуть в обход, а я беру на себя этого повара в шинели.

Солдат у костра ничего не расслышал и не отреагировал, продолжая следить за варевом.

Семен Феофанович снял с плеча винтовку и выбрал позицию шагах в двадцати. А мы с Грековым стали помаленьку подбираться поближе.

Я подходил медленно, держа револьвер в руке. Ставил ноги осторожно, чтобы, не дай бог, под сапогом лед не хрустнул или ветка не треснула. Хорошо, что ветер дул нам в лицо. Так хоть запах не донесет, да и лишние звуки в сторону уйдут.

Когда мне до солдата оставалось шагов пять, Ленька уже подобрался к палатке. Он медленно приподнял край полога и всмотрелся в темноту.

Затем также тихо вытащил из палатки одно пехотное ружье, за ним второе. Положил оба на снег рядом, а потом показал мне жестом, что, мол, второй подельник спит там внутри.

Я выдохнул и сделал еще пару шагов к костру. Солдат-кашевар вдруг напрягся, перестал помешивать похлебку, голова его начала поворачиваться в мою сторону.

Поздно, братец. Еще шаг, и ствол «Ремингтона» уперся ему аккурат в затылок.

— Руки вверх! — приказал я тихо, но твердо. — И не дури, иначе мозги вынесу на раз.

Солдат застыл, поварешка звякнула по котелку и упала внутрь.

— Руки, говорю, подымай! Только медленно.

Он вытянул ладони вверх, пальцы у служивого заметно подрагивали.

— Не стреляйте, ваше благородие, — сипло прошептал он. — Не стреляйте, Христа ради…

— Размечтался, — буркнул я. — Да и какое я тебе благородие? Казаки мы. Давай, голубчик, теперь на колени вставай.

Солдат безропотно подчинился, и я подал знак Турову. Мастер уже через несколько мгновений оказался рядом. Быстрым движением Феофанович вывернул служивому руки назад и прижал его мордой к снегу.

— Тихо лежи, ирод, — процедил он. — А то я тебе сам шею сверну, и пистоль мне для того не надобен.

Я вытащил у солдата из-за пояса нож. Глянул оценивающе — нож был совсем плохонький и я просто выбросил его подальше в сугроб.

— Леня? — шепнул я, встретившись взглядом с Грековым.

— Спит, — успокаивающе кивнув, одними губами ответил тот. — Храпит, как боров.

— Сейчас подымем, погоди чутка.

Первого связали его же ремнем и усадили возле дерева. В рот засунули какую-то тряпку.

— Сиди тихо, — сказал Туров. — Начнешь ерепениться, шибко пожалеешь.

Я подошел к палатке. Рядом сидел Ленька с револьвером наготове. Я поднял полог и заглянул внутрь.

Потянуло немытыми портянками, дымом и копченостями. Второй солдат лежал на боку, закутавшись в какую-то шкуру. Похрапывал и совсем не подозревал, что расклад вокруг кардинально поменялся.

— Подъем, служивый, — сказал я, наведя на него револьвер.

Он открыл глаза не сразу. Сперва хрюкнул, моргнул и только потом разглядел вороненый ствол. Сон с него как рукой сняло.

— Ой, матушки…

— Не ори, батюшка, — сказал я. — Вылазь медленно, да руки на виду держи.

Перепугался он знатно, потому и сопротивляться даже не пытался. Да и трудно было бы ему в таком положении геройствовать.

— На живот ложись, — скомандовал я, когда его голова показалась из-под полога.

— Ваше благоро…

— На живот, сказал! А потом уже узнаем, что ваше, что наше.

Солдат, сопя и дрожа всем телом, улегся на снег. Ленька ловко перехватил ему руки за спиной.

— Чисто, кажись, — сказал Греков и улыбнулся. Мальчишка, чего с него взять.

Оба служивых оказались возле дерева со связанными за спиной руками. Сначала мы, конечно, проверили их на наличие припрятанного оружия, чтобы те какой неприятный сюрприз не выкинули.

Но ничего особенного не нашлось. Всего и было-то у них те два стареньких дульнозарядных пехотных ружья, что Ленька в самом начале вытащил из палатки. Еще патронные сумки с небольшим припасом к ним тоже имелись. Ну и в палатке была сложена провизия, недавно хранившаяся в амбаре Феофановича.

— Точно мое, — сказал Туров, ткнув пальцем в мешок с крупой. — Вот же черти вороватые!

Солдат, который сидел без кляпа, втянул голову в плечи.

— Мы не со зла, батюшка…

Туров резко шагнул к нему и замахнулся, чтоб ударить, но я успел положить ладонь ему на локоть.

— Погоди, Семен Феофанович. Давай сначала поговорим, а то так и разговаривать не с кем будет.

Туров тяжело вздохнул и остановился, а я повернулся к пленным.

— Знакомиться будем? Кто такие?

Один с заткнутым ртом замычал, второй сглотнул и начал рассказывать:

— Рядовой Федот Киселев, — выдавил он. — Из Ставропольского пехотного полка…

— А ты? — я выдернул тряпку изо рта его подельника.

— Пахом Лукьянов, я тоже… — недоговорил второй и зашелся приступом кашля.

— Дезертиры, стало быть?

Они переглянулись и понурили головы.

— Ну, славно, — сказал я. — Службу бросили, казенное оружие утащили, у казаков харч воруете. На каторгу захотелось? Али сразу на виселицу, чтобы удовольствие не растягивать?

— Никак нет, ваше… то есть, господин казак, — заторопился Федот. — Не на виселицу мы, а к людям выйти хотели.

— К каким еще людям?

Пахом, который прокашлялся и молчал, вдруг поднял голову.

— В народ мы шли, — сказал он с каким-то странным выражением, как у сектанта или фанатика. — К крестьянам тем, что за балкой поселились.

Я сразу понял, что речь о наших иногородних.

— И чего вам от них потребно вдруг стало?

— Да мы это… поговорить хотели… — неуверенно промямлил Федот.

— Поговорить? — жестко переспросил Туров.

Федот съежился и виновато глянул на Пахома. Похоже, именно Пахом был в этой паре заводилой.

— Агитировали мы их, если по правде сказать, — вдруг выпалил Пахом мудреное слово. Возможно, думал, что мы не поймем. Да не на тех напал.

Я медленно повернул к нему голову. Вот ведь дела, получается это не просто дезертиры, а какие-то там политические? Не рановато ли объявились в наших краях, до любых революций далеко еще…

— Агитировали? — переспросил я. — Это как? За какие-такие идеалы? Или чтобы они вам еды принесли?

Федот быстро закивал.

— Да-да, кушать уж больно хотелось…

— И как поговорили? — спросил я. — Душевно вышло? Или мужики вашу правду не оценили?

Федот шмыгнул носом.

— Испужались они, — признался он. — Один старик сперва слушал, слушал, а потом как за вилы схватится. Баба какая-то креститься начала, мол, антихристы пришли, бунтовать зазывают. Мы им про волю, про землю, а они нам, мол ступайте, служивые, от греха подальше, пока целы.

— А вы после этого решили, что покуда народ дремуч и счастья своего не понимает, то можно харч и самим взять, по-тихому?

Федот покраснел, а Пахом дернул щекой.

— Не у них же взяли, — буркнул он.

— Это да, не у них, — хмыкнул я. — Только где же тут ваша хваленая справедливость? У одних не вышло выпросить, так у других попросту украли.

— Ну а как же без еды-то, зима ведь на дворе? Мы уж два дня без крошки во рту сидели…

— Ага, — сказал я. — Значит, сперва служба вам поперек горла стала, а потом мужикам на шею решили сесть. Хорошо вы присягу держите, нечего сказать.