Там, где встречаются приливы и гром (ЛП) - Казак Лина - Страница 15

Уголок его рта дергается. Я ощетиниваюсь, готовя резкую отповедь.

Но, к моему удивлению, он не хамит. Только ритмичный хруст наших сапог по подмерзшему снегу нарушает тишину, пока он не отвечает:

— Если сохраним такой темп, скоро станет теплее. На пути будут ручьи, которыми ты сможешь воспользоваться.

— …Спасибо.

Похоже, перемирие в силе. Прошлой ночью что-то изменилось, и враждебность, висевшая между нами, превратилась во… что-то другое. Не уверена, что это к лучшему.

Зевейр голой рукой приподнимает низкую, покрытую инеем ветку, чтобы я могла пройти. Он даже не морщится.

— Похоже, ты хорошо переносишь холод. — Я плотнее обхватываю себя руками, защищаясь от мороза. Он косится на меня. Губы сжимаются в тонкую линию, и он подходит ближе, пока наши плечи почти не соприкасаются.

— За последнее десятилетие я провел в Тундрейне больше времени, чем в Арбинже.

Точно, убивая моих людей. Вот только эта мысль больше не разжигает в сердце прежней жгучей ненависти.

Определенно, ничего хорошего в этом нет.

Весь день мы идем в бешеном темпе. К ночи каждая мышца ноет. Жар костра просачивается в онемевшие пальцы, когда я держу их над пляшущими языками пламени.

Я перевожу взгляд на спящего на плаще Зевейра.

Сегодня я сторожу первой.

А значит, есть время подумать.

Время для навязчивых мыслей — например о том, как мои чувства к нему запутались после вчерашнего разговора. Я хочу видеть в нем грозного Темного Командора, безжалостного убийцу.

Но правда в том, что я больше не вижу его таким. Я вижу в нем человека. Вижу его сердце. Ему было так же больно, как и мне. И от этого ненавидеть его становится все труднее.

Вздохнув, я осторожно вытягиваю ноги и посылаю мягкую волну силы через бедра и икры. Тихий вздох облегчения вырывается у меня, когда боль отступает.

Проходит достаточно времени, я засыпаю костер снегом и иду к «одеялу». Стараясь не разбудить Зевейра, осторожно откидываю его тяжелый плащ. Его рука вытянута, словно приглашая меня лечь на бицепс. Я устраиваюсь рядом, и плащ накрывает нас обоих.

Я шевелюсь, слегка задевая его ногами. Губы кривятся в усмешке. У него ведь тоже должны болеть мышцы. Он проходит больше меня, часто возвращаясь назад, чтобы запутать следы, или разведывая путь впереди, пока я жду его возвращения.

Прежде чем я успеваю передумать, я прижимаю ладони к обнаженной коже его шеи. Он не шевелится. Закрыв глаза, я направляю в него поток силы, успокаивая каждую ноющую мышцу, каждое воспаленное сухожилие.

Когда я убираю руки, на сердце становится легче.

— Что бы ты делал, если бы не был принцем? — спрашиваю я, пока Зевейр изучает положение солнца, приложив ладонь ко лбу. Может, мне кажется, но сегодня он двигается легче. Должно быть, хорошо выспался после моего исцеления.

— Я бы покинул королевство.

Я замираю на месте, но Зевейр продолжает идти.

— Почему? — Я бегу следом, чтобы догнать его.

— Чтобы повидать мир, — пожимает он плечами. — Должно же быть что-то лучше этого проклятого небесами континента. — Он улыбается, но улыбка не касается глаз.

— Куда бы ты отправился?

— Сначала в Волку, а потом дальше.

— И чем бы занимался?

Он косится на меня:

— Слишком много вопросов, Майя.

— Позволь мне свериться с нашим плотным графиком. — Я поднимаю невидимый лист, изучая его с преувеличенной серьезностью. — Так, посмотрим… ходьба. Еще ходьба. О, после обеда — снова ходьба.

Он шумно выдыхает, вскидывая лицо к небу, словно призывая на помощь терпение, но я замечаю слабую тень улыбки в уголках его рта.

— Я бы помогал людям, если бы мог, — наконец произносит он. — Чтобы… попытаться исправить тот вред, что причинил. Или просто жил. Мирно. Без войны. Без обязанностей.

Я спотыкаюсь о корень, и он удерживает меня от падения за поясницу.

— А ты? — спрашивает он.

Я кусаю губу, затем признаюсь:

— Я всегда мечтала править. Сделать Тундрейн лучше. Безопаснее. Для всего моего народа.

Его глаза встречаются с моими. Он понимает, что я имею в виду и магов, и простых людей.

— И я бы все равно продолжала исцелять, конечно.

Зевейр тихо смеется.

— Что?

— Просто представляю королеву Тундрейна в фартуке целительницы.

Улыбка трогает мои губы.

— Я бы справилась.

— Не сомневаюсь.

Тем вечером Зевейр кладет мне вдвое больше зайчатины. Я хмурюсь, глядя на его скудную долю.

— Я столько не съем. А ты буквально в три раза больше меня. Тебе еда нужнее.

Я тянусь, чтобы вернуть часть мяса, но он останавливает меня, крепко сжав запястье. Дыхание перехватывает, кожу покалывает от его прикосновения.

— Если собираешься тратить ночи на то, чтобы исцелять нас обоих, тебе нужно больше еды, чтобы восстановить силы.

Я отдергиваю руку, словно обжегшись. Лицо пылает.

— Ты не спал. — Я не нахожу в себе сил поднять на него взгляд.

— Обычно я не сплю. Мужчинам нужно меньше времени на отдых, чем женщинам.

Я в изумлении открываю рот:

— Тогда зачем вообще делать вид, что позволяешь мне дежурить, если сам не спишь?

Он пожимает плечами с едва заметной улыбкой.

— Потому что знаю — ты не потерпишь ничего иного, кроме обращения как с равной.

Я поджимаю губы, хотя внутри разливается опасный восторг от того, как хорошо он меня понимает. Он совершенно прав — если бы он предложил дежурить каждую ночь, я бы встала на дыбы, ощетинившись и оскалив зубы.

Скрепя сердце, я возвращаю только половину лишней порции и вгрызаюсь в сочный кусок мяса.

— Ты злишься? — тихо спрашиваю я, поглядывая на него из-под ресниц. — Я применила силу без разрешения. Стоило сначала спросить.

Он отводит взгляд, прикусив нижнюю губу.

— Нет, — наконец произносит он. — Ты проявила доброту.

— Если бы я спросила, — тут же добавляю я, — ты бы ответил: «Нет, Майя. Ты всего лишь тундрейнская малышка. А я большой и сильный мужчина. Береги силы. Мне не нужен эффект неожиданности, чтобы одолеть тебя, ведь я большой и страшный».

Он смеется — глубоко и открыто, в уголках серых глаз собираются морщинки. Этот чисто мужской звук разливается теплом у меня в груди.

— Тебе не нужно исцелять меня каждую ночь, — говорит он негромко, все еще забавляясь. — Я привык к боли в мышцах. А ты и правда хрупкая малышка.

Я свирепо смотрю на него и вгрызаюсь в следующий кусок мяса с большим усердием, чем того требует голод.

— Я не малышка.

— К тому же тебе нужно больше спать, — продолжает он, игнорируя мой протест.

— С чего ты взял, что мужчинам нужно меньше сна, чем женщинам?

Его губы изгибаются в порочной ухмылке, и я мгновенно начинаю жалеть о своем вопросе. Лицо полыхает жарче костра.

— Забудь, — бормочу я. — Не отвечай.

Насмешливая улыбка не покидает его невыносимо красивого лица, но Зевейр больше ничего не говорит.

Зато я никак не могу заткнуть свой проклятый приливами рот. Навязчивое любопытство гложет изнутри, сплетаясь с колючими зелеными побегами чувства, которое я предпочла бы не называть.

— У тебя было… много женщин?

Пауза.

— Что в твоем понимании «много»?

Пусть пучина поглотит меня во всех жизнях.

— Больше пяти.

Он не отвечает, но его губы кривятся в мягкой улыбке — чем-то среднем между поддразниванием и извинением.

— Это несправедливо, — фыркаю я, отворачиваясь. Колючие стебли обвивают сердце и сжимают его. — Вам не нужно беспокоиться о проверке на чистоту.

— Ты права, — легко соглашается он. — Это несправедливо. Проверка на чистоту — архаизм.

В груди вспыхивает удивление.

— Серьезно? Тебе было бы плевать, если бы твоя жена не была чиста?

— Я не говорил, что мне было бы плевать. Если бы я… любил ее, я бы, наверное, сгорал от ревности при мысли о ней с кем-то другим. — Его голос напряжен, пальцы на коленях сжимаются и разжимаются. На щеку падает капля дождя. Я хмурюсь, глядя на небо. Он бросает на меня бледную улыбку, больше похожую на оскал. — Над моей головой вечно бушевал бы шторм. Но я бы не стал попрекать ее тем, что было до меня. И надеялся бы, что она не станет попрекать меня тем же.