Пышка. Большая ошибка (СИ) - Коротаева Ольга - Страница 2

Лабутены (оригинал, а не «паль» с Садовода!), изумрудный шёлк, который облегал мои формы, как вторая кожа, и тот самый взгляд «столичной штучки», который я оттачивала на капризных заказчиках, сделали своё дело.

— Ничего себе! Светка? Бажова, ты ли это?! — Галка Соколова, когда-то первая сплетница класса, а ныне — дама с сомнительным перманентом бровей, чуть не подавилась тарталеткой. — Вот это невеста! Девочки, только посмотрите: и при деньгах, и эффектная какая стала… А Лёшка-то наш Рогожкин по миру пошёл после двух разводов. Обобрали его красотки до нитки, алименты сосут, как пылесосы… А жениться надо было на Свете, лопух! Упустил такое сокровище!

И тут я увидела его. Мою личную катастрофу. Мою первую любовь, которая когда-то разбила моё сердце на такие мелкие осколки, что их не смог склеить даже самый дорогой психотерапевт Москвы.

Алексей Рогожкин.

Он стоял в косых лучах дешёвых ламп и выглядел… ну, скажем честно, раздражающе хорошо. Его пиджак явно не видел утюга с прошлого юбилея города, но это только добавляло ему какого-то брутального шарма. За пятнадцать лет Лёша не просто возмужал — он стал «фактурным». Плечи раздались, челюсть стала тяжелее, а в уголках глаз залегли те самые лучики-морщинки, которые в женских романах называют «опытом», а в жизни — результатом бурной молодости.

Увидев его, я почувствовала, как моё хвалёное хладнокровие машет мне ручкой и уходит в отпуск. Я снова была готова влюбиться, несмотря на весь свой интеллект и годовой доход.

***

Наблюдение Светы №2: Если мужчина при встрече выдаёт комплимент, от которого веет безнадёгой, не спешите таять. Возможно, он просто пытается вспомнить, как пользоваться речевым аппаратом в присутствии женщины, которая не просит у него денег на алименты.

Лёша замер в паре шагов. Я буквально кожей ощущала, как в его голове со скрипом, искря и дымясь, проворачиваются старые шестерёнки. Он смотрел на меня так, будто я была не бывшей одноклассницей, а внезапно материализовавшимся джекпотом из нелегального игрового автомата. Его взгляд медленно, почти ощутимо прополз по моим ногам, поднялся к изумрудному декольте и окончательно застрял на моих губах.

— Света… — выдохнул он. Звук был такой, будто у него разом спустили все четыре колеса. — Ты это… ну… прямо как из телевизора. Гладкая такая. И блестишь. В смысле — светишься!

— Оценила уровень поэзии? — иронично прошептала Кристина, возникшая за моим плечом. — «Гладкая и блестишь». Мои копирайтеры за такой слоган для антицеллюлитного крема отправились бы подметать улицы, но для этого саратовского ловеласа это явно был предел лингвистических возможностей.

— Спасибо, Лёш. Ты тоже… изменился, — я позволила себе небольшую паузу, красноречиво метнув взгляд на подругу (мол, не вмешивайся). — Познакомься, это моя коллега, Кристина.

— Приятно познакомиться, — Крис оскалилась так, что у любого нормального мужчины начался бы приступ мигрени. Она была стройной, высокой и язвительной до мозга костей — идеальный контраст моей «мягкой» силе. — И прощайте. Света, я буду за тем столиком у бара, караулить твой здравый смысл.

Крис удалилась, а на её место тут же выпрыгнул Сидоров — вечный спутник Лёшиного величия. В школе он был главным запевалой в хоре насмешек надо мной. Сейчас Сашка выглядел как шарпей, решивший, что он — бизнесмен: складки на затылке, складки на животе и всё та же дебильная ухмылка.

— Ого! Лёха, да у тебя челюсть при виде Светки-баржи до пола отвисла! — Сидоров хлопнул Лёшу по плечу так, что тот едва не ткнулся носом в мой вырез. — Неужели тебе теперь такие нравятся? Масштабные? Решил, что маленькие женщины — для слабаков, а настоящему полковнику нужен крейсер?

За его спиной заржали остальные «пацаны» — облезлая стая, которая за полтора десятилетия не эволюционировала ни на йоту.

— Ну а чё, — подал голос тощий Петька, прихлёбывая из пластикового стакана какую-то мутную жидкость. — Зато есть за что подержаться, да, Лёх? Не то что твоя вторая жена, которая была как вобла сушёная. Видать, совсем ты по бабам заскучал, раз на Светку слюни пустил. Признавайся, Рогожкин, решил в «большой спорт» податься?

Лёша густо, почти до фиолетового оттенка, покраснел. На секунду в его глазах мелькнуло то самое выражение из десятого класса — когда ему было мучительно стыдно перед «братвой» за то, что его вообще заметили рядом со мной. Он затравленно оглянулся на друзей, потом снова посмотрел на меня. Я видела эту внутреннюю борьбу: поддакнуть стае и остаться «своим пацаном» или сохранить остатки мужского достоинства.

— Да хорош вам, пацаны… — пробормотал он, но в голосе не было ни стали, ни защиты. Обычное вялое оправдание. — Света же… она теперь вон какая. Деловая. Столичная штучка.

— Деловая! — передразнил Сидоров, бесцеремонно разглядывая мой кроссовер через панорамное окно. — И тачка у неё — во! Слышь, Лёха, ты это, не теряйся. Женишься — и на контракт на СВО можно не ехать. Будешь у неё личным водителем… или личным пуфиком. На таком-то размахе места всем хватит!

Они снова загоготали. А я стояла и чувствовала, как во мне закипает та самая ярость, которую я обычно тратила на правки бестолковых продюсеров. Ярость качественная, холодная и очень-очень дорогая.

— Знаешь, Лёш, — я медленно поправила прядь волос, глядя прямо в его бегающие глаза. — Твои друзья за пятнадцать лет так и не вышли из пубертатного периода. Это даже трогательно. Как зоопарк с вымирающими видами приматов. Только клетки забыли запереть.

«Права была Крис, — скрипнула зубами, чувствуя, как бандалетки на бёдрах начинают предательски сползать от яростного шага. — Зря приехала. Только время на стилиста потратила и годовую премию на это платье».

Я развернулась, чтобы уйти к подруге, которая уже вовсю документировала этот «заповедник гоблинов» для нашего рабочего чата.

— Эй, Светик, не обижайся! — крикнул вслед Сидоров. — Мы ж любя! Лёха реально сегодня последний день с нами гуляет, вот мы и веселим его напоследок. Завтра же уезжает, Родина зовёт!

Вся моя злость мигом испарилась, сменившись каким-то липким, неприятным холодком под ложечкой. Уезжает? Завтра? Я невольно оглянулась. Лёша стоял один, отмахнувшись от друзей, и смотрел мне в след с такой тоской, что у меня снова заныло где-то в районе солнечного сплетения.

Дальше вечер пошёл по классическому сценарию: тосты «за учителей», танцы под Меладзе и попытки Галки Соколовой выведать размер моей зарплаты. Но в итоге мы с Лёшей оказались на террасе. Наедине.

***

Наблюдение Светы №3: Если жизнь вдруг начинает напоминать финал турецкого сериала — со звёздами, покаянием и роковыми обстоятельствами — немедленно ущипните себя за самое мягкое место! Обычно это помогает вернуться в реальность до того, как вы совершите самую большую глупость в истории человечества.

На террасе было прохладно. Саратовская весна — она такая: днём солнце, вечером — ледниковый период. Но я не уходила. Я стояла, опершись на кованые перила, и смотрела на тёмную полосу Волги.

— Я ведь тогда, в школе… Правда дураком был, Свет.

Лёшка подошёл сзади. Я почувствовала его тепло раньше, чем услышала голос. Он нежно, почти невесомо провёл большим пальцем по моему плечу, там, где заканчивалась газовая шаль. По коже пробежал табун мурашек величиной со слона. А Рогожкин продолжал, и голос его вибрировал прямо у меня в затылке:

— Уши горели, когда пацаны ржали. «Светка-баржа», «смотри, палуба трещит»…

Из зала донёсся взрыв хохота и первые аккорды «Младшего лейтенанта». А здесь, в синеве первоапрельского вечера, реальность сузилась до размеров этой террасы. От Лёши пахло табаком, кожей и унылой мужской безнадёгой. И ещё — гвоздикой. Тот самый запах, который я ненавидела и обожала одновременно.