Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Мордовцев Даниил Лукич - Страница 652

Так думали в Москве. Горда и непреклонна была боярыня в своей боярской обстановке, когда вся Москва на нее взирала и дивилась ей: было из чего набраться «жестоковыйности». Теперь не то: было когда и отчего одуматься и смириться.

Приехав в Боровск, Иоаким отправился в тюрьму в сопровождении Кузмищева. Когда дверь отворилась и подьячий вошел со свечой, Морозова поднялась было с соломы, на которой лежала: смерть сестры сломила и ее, она сама теперь стала недомогать, часто лежала, с трудом творила положенное число метаний и, поклонившись в землю, иногда не в состоянии была сама подняться на ноги, и тогда поднимала ее Акинфеюшка. Поднявшись при входе Кузмищева, она увидала, что за ним идет Иоаким с крестом в руке. Она тотчас же снова опустилась на солому, бросив на архимандрита понятный ему взгляд: что-де перед тобой и перед твоим крестом я стоять не буду.

Это несколько смутило Иоакима.

– Дочь моя… – начал он было.

– Ты мне не отец, и я тебе не дочь, – резко перебила Морозова, – али тем только отец, что в застенке на дыбу меня подымал?

– Не я подымал, подымала тебя твоя грубость великому государю, – возразил Иоаким.

– Так ты и ноне от него?

– От него.

– Знаю… Не он послал тебя ко мне, а вы, отъяв у него зрение и разум, прислали ко мне послом его безумие и слепоту.

– А ты по-прежнему грубно отвещаешь послу государеву.

– Я последую угодникам: они грубнее того отвещевали послам Диоклетиана… И ты от Диоклетиана.

Кузмищев глянул на Иоакима, как бы говоря: «Один с ней разговор, на костре». Архимандрит, однако, надеялся подействовать на непреклонную ласкою и обещаниями. Он так и начал говорить:

– Послушай, боярыня: великий государь, помня честь и заслугу дядьки своего Бориса Морозова и мужа твоего службу, хощет возвести тебя на такову степень чести, каковой у тебя и в уме не бывало.

– Невелика его честь, коли я променяла ее на сей вертеп, – указала упрямица на мрачные стены подземелья.

– Твоя была воля, боярыня.

– Не моя, а Господова.

– Господь и меня послал ноне к тебе: покорися царю, воздай кесарево кесареви…

– О, сатана! – страстно воскликнула Морозова, всплеснув руками. – Припомяни те же словеса Евангелия, ими же ты, яко собака, на Христа лаешь. Помнишь ли ты, чернец, когда Христос постился в пустыне, и приступи к нему диавол, и ят его в Иерусалим, и постави его на крыле церковном, и рече ему: «Аще Сын еси Божий, верзися отсюда долу: писано бо есть, яко ангелом Своим заповесть о Тебе сохранити Тя, и на руках возьмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу Твою…» Слышишь, чернец? Диавол заговорил от Писания! Диавол сказал Христу: «Писано бо есть»… О, фарисей! И ты говоришь от Писания о кесаре!

– Я говорю о великом государе, – заторопился смущенный архимандрит. – Он обещает тебе великую милость и честь велию, если ты…

Морозова перебила его, вскочив в нетерпении с соломы и опять опускаясь наземь.

– О, чернец! – сказала она с горькою усмешкою. – Зачем ты идешь вслед диавола? Припомяни тоже Божественное слово: «И возвед Его диавол на гору высоку, показа Ему вся царствия вселенныя в черте времянне, и рече Ему диавол: “Тебе дам власть сию всю и славу их, яко мне предана есть и ему же аще хощу, дам ю: Ты убо аще преклонишися предо мною, будуть Тебе вся…”»

Кузмищев удивленно качал головой. «Ну, баба! – думалось ему. – Любого попа за пояс заткнет». Иоаким краснел со стыда и досады.

– Так поди к царю, – продолжала Морозова уже совсем спокойно, – раскрой перед его омрачненными очами Евангелие от Луки, главу четвертую, и прочти ему от стиха первого даже до стиха четырнадцатого.

– Аминь! – громко сказала все время молчавшая Акинфеюшка.

– Скажи царю, – продолжала Морозова, – у меня здесь, в темнице, есть такое великое сокровище, какого царю не купить за все богатства. – И она указала на маленький земляной холмик, высившийся в одном углу подземелья: то была могилка ее сестры. – Я хочу лечь рядом с нею, – заключила она свои слова.

– Так это твои последния слова? – с досадою спросил архимандрит.

– Нет, не последние. Еще скажи царю: пускай он готовится отвечать пред Господом на Страшном суде, когда обыдет его сонм казненных им невинно и каждый возопиет: «Отдай мне язык мой, что ты у меня урезал», другой: «Собери кости мои и пепел от костей моих, и власы от головы моей, собери на месте костра, где ты сжег меня и пепел мой ветрам и дождям отдал…» Пусть готовит ответы всем удавленным, обезглавленным, утопленным по его повелению. Пускай и мне готовит свой ответ за моего сына и за сестру мою… А теперь иди и такожде готовься сам к ответу на суде Бога вселенского.

Силы оставили ее, и она без чувств упала на солому…

– Ну, баба! – бормотал Кузмищев, выходя с архимандритом из подземелья. – Сущий Стенька Разин.

XXI. Смерть Морозовой

«Сущий Стенька Разин», однако, всего только одним месяцем и тремя неделями пережил свою сестру. Со смерти Урусовой Морозова таяла с каждым днем. Она уже почти не вставала и на молитву: за нее молилась Акинфеюшка. Слух больной так обострился, что она, лежа на соломе, большею частью с закрытыми глазами, потому что все равно ничего не видно было в кромешной тьме подземелья, своим чутким слухом прислушивалась, как молилась ее «свечечка перед Господом», как она называла теперь Акинфеюшку, и считала ее поклоны.

– Сто да полтораста, полтретьяста, – раздавался иногда ее слабый голос. – Передохни малость, моя свечечка воскояровая.

Но Акинфеюшка не хотела передохнуть, и опять слышался слабый шелест соломы, на которую падали колени молящейся. А Морозова лежала с закрытыми глазами, слушала этот шелест соломы, тяжелое дыхание и иногда слабый хруст уставших членов и шевелила губами.

– Четыреста девяносто девять, пятьсот!.. Будет, свечечка!

Акинфеюшка переставала молиться и садилась около больной. Руки и той и другой взаимно тянулись к лицам и взаимно осязали их: руки заменили им глаза во мраке.

– Устала ты, свечечка, притомилась: вон лоб и виски мокры.

– Ничего, сестрица: я молиться горазда, здорова… А вон ты-то, вижу, таешь…

– Так-ту, свечечка, легче будет к Богу лететь, дымком кадильным…

– О-ох! А я-то с кем буду?

– Не тужи, свечечка, я к тебе стану пташкой прилетывать…

В это время мысли больной почти исключительно витали в прошедшем, и она как бы думала вслух.

– А небо-то, небушко голубое пологом над тобою раскинулось, и конца-края ему нету и не бывало… А я лежу, младая девынька, в траве, руки под голову заложила, лежу и думаю, глядучи на небо. А по небу лентою тянутся гуси, на теплые воды летят, высоко-высоко над землею, и я слышу говор их меж собою… И сама, кажись, я лечу с ними на теплые воды, в неведомые земли, к морям синим, и подо мною грады и веси, реки и озера «вся царствия вселенныя в черте времянне»… А надо мною пчелки летают-жужжат, козявочки махоньки… И слышно мне, как в отъезжем поле собаки лают, это батюшка с охотою тешится… И как же любил меня батюшка! Я была ево дроченое дите, холеное, ветру, кажись, не давал он на меня дохнуть… А как я ево любила! Да и не диво: я матушки не запомню… Да, свечечка, то было мое райское житие, когда мы с батюшкой в вотчинах ево жили… Там мой рай и кончился… Там и княжича я спознала, жениха свово, что на Литве сложил свою кудрявую головушку…

Акинфеюшка безмолвно слушала ее, держа за руку и с грустью передумывая также и свое прошлое, свою бродячую жизнь. С особенной яркостью выступали перед нею ее странствия по Малороссии, по этой черкасской стороне, которая теперь из ее мрачной темницы представлялась ей какою-то волшебною, сказочною страною, и, казалось, от самых воспоминаний о ней веяло теплом и светом… «Уж и что это за сторонка! Излюбленный Господом вертоград цветной… Не диво, что в одном Киеве, в печерах, боле угодников, чем во всем Московском государстве», – думалось ей.

– А помнишь, свечечка, как мы с тобой спознались?