Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Мордовцев Даниил Лукич - Страница 604

– Полно-ка, сестрица!

– И мое тело клевать будет… да, склюет…

– Ох, и что с тобой! Спаси бог, что верзится тебе!

– А не все ли равно, черви сгложут.

И то, что она сейчас с содроганием созерцала на Красной площади, вместо ужаса стало возбуждать в ней как бы соревнование… «Вон Аввакумушко радуется, в земляной темнице сидя, узами железными, словно бы гривною золотою, на шее позвякивает… А я-то! На лебяжьем пуху тело свое все холила…»

И в душе ее, как мрачной туче, память молнией прорезала прошлое и нарисовала светлую картину девичества. Лебеди на пруду в рязанской вотчине… Она их кормит, а над головой кукует кукушка, и солнце, боже мой, какое яркое да ласковое… А за лесом слышится охотничий рог и звонкое отбивание косарями притупившихся о высокую рожь кос… Федосьюшка идет на охотничий рог, думая, что это батюшка с поля возвращается, и вдруг на опушке не батюшка!.. Зарделась вся Федосьюшка… Это не батюшка, а тот молодой княжич… Ах, срам какой! Увидал ее… Срам! А на душе так светло… Не стало этого княжича: где-то в далекой Литве сложил свою буйную головушку… И его вороны склевали… А там замужество и терем, терем без конца…

– А вон Ванюшка змия пущает.

– Что ты, Акинфеюшка! Какого змия?

– А вон погляди-тко: высоко реет.

Морозова опомнилась. Оглядевшись кругом, она увидала, что она с Акинфеюшкой уже у ворот дома Морозовых. На одном из переходов, вверху, держась за балясины, стоял белокурый кудрявый мальчик в шелковой палевой рубашке с косым воротом и пускал большого бумажного змея на тонкой длинной бечевке. Около него, задрав к небу лохматую голову, стоял Федя-юродивый и веселыми глазами следил за полетом змея.

– Ах, мама! – закричал сверху мальчик, узнав Морозову, несмотря на ее одеяние чернички. – Мы Никона пущаем, гляди, как высоко.

– Какого Никона, дитятко? – удивилась Морозова.

– А змия-патриарха…

– Что ты мелешь, сынок?

– Правда, мама… Федя написал на змие Никона с тремя перстами, и мы его пущаем.

Морозова горько улыбнулась… Она снова увидела глаза с большими белками, глянувшие на нее с эшафота… и вздрогнула: ей виделось, как ворона выклевывает эти глаза, сидит на темени, нагибается ко лбу и клюет, клюет… И это были уже не его глаза, не Разина, а Аввакумовы… или это глаза княжича, что лежит на литовской земле и глядит на чужое небо мертвыми глазами, а ворона их долбит кровавым клювом…

– Ба-ба-ба, Прокопьевна! Али су ноне Святки? – раздался вдруг чей-то веселый голос.

Морозова снова вздрогнула и оглянулась: на двор въезжала богатая каптана, везомая прекрасными серыми конями, и из-за полога каптаны, отдернутого в сторону, выглядывало розовое полное лицо, опушенное белою бородою косицами и оживляемое маленькими карими глазами.

– Вот и черничкой обрядилась, а я тебя спознал, – продолжал улыбаться старик.

– Ах, дядюшка, добро пожаловать! – зарделась Морозова.

– Пожалую, пожалую… Ишь, зарделась… А что хари не надела, по святочному-то? А то без хари всякий тебя спознает.

Это был старик Ртищев. Он вышел из каптаны, когда она остановилась у крыльца, и высадил из громоздкого экипажа свою дочь Аннушку. Челядь Морозовой запружала уже весь двор и крыльцо. Чернички, приживалки и разные божьи паразиты бросились целовать руки «свет боярыньки благодетельницы», как ни старалась эта последняя увернуться от божьих коровок и их лобзаний. Ртищеву, тоже своему «милостивцу», божьи козявки отвешивали не менее низкие поклоны, хотя не без некоего «сумленьица», боясь его издевочек.

– Что, бесприданницы Христовы, гораздо ли за нас, грешных, свово жениха-света молите? – шутил старик.

– Молимся, батюшка боярин, – бормотали чернички.

– А протопопу Аввакуму онучки вяжете?

– Где нам, батюшка боярин!

– А! И ты здесь, Акинфеюшка! – ласково заговорил старик, увидав приятельницу Морозовой. – А я чаю, ты уж в Ерусалим успела кукушечкой слетать.

– И то правда, батюшка Михайло Алексеевич, как есть сичас с Голгофы, – загадочно отвечала Акинфеюшка.

– Ой ли су! – удивился Ртищев.

– С самого Лобного места…

– А! Так видели злодея?

– Видели… Только злодей ноне уж не он живет! – снова был загадочный ответ.

Аннушка Ртищева ласково поздоровалась и расцеловалась и с Морозовой, и с Акинфеюшкой. Хозяйка ввела гостей в хоромы. Прибежал и юный Морозов, Ванюшка, в своей новенькой палевой рубашке и малиновых остроконечных сапожках золот-сафьян.

– Ах, дедушка! Как мой Никон высоко летает, – бросился он к старику Ртищеву, который очень баловал мальчика, единственного наследника богатого дома Морозовой.

– Никон? Какой Никон, колокольчик? – удивился старик.

– А патриарх, что трюмя перстами молится, – прозвенел мальчик.

– Что ты, какую безлепицу звонишь, колокольчик? Где Никон патриарх летает? – еще более дивился старик.

– А на змие… Федюшка-юродивый написал ево на змие, и мы его пущаем… Так и гудит, у-у-у!

Ртищев сделал серьезное лицо и взглянул на Морозову. Та вспыхнула и поспешила уйти, пробормотав: «Не осудите, гости дорогие, побегу переоденусь…»

Ртищев немножко отстранил от себя мальчика, который смело гладил его серебряную бороду, и старался нахмурить свое улыбающееся лицо.

– Ну, колокольчик, тебе бы за Никона-то надо уши надрать, да добро, я с матушкою поговорю, – сказал старик.

Мальчик с улыбкой недоверия посмотрел на него. В лучистых глазах так и светилась избалованность.

– За уши, дедушка? Ну нет, я не дамся…

Морозова все еще не выходила, и Ртищев, погрозив мальчику пальцем, обратился к Акинфее.

– Так вы точно ходили смотреть, как злодея Стеньку сказнили?

– Смотрели, батюшка Михайло Алексеевич, – был ответ.

– И вы не испужались?

– Чего пужаться? Ноне такие времена настали, что загодя научиться надо, как помирать… Мы и ходили учиться.

Старик посмотрел на нее недоумевающе и покачал головой. Молодая Ртищева, Аннушка, к которой подошел юный Морозов, играя волосами мальчика, обратилась к Акинфее.

– А какой он собой, этот Стенька, милая, страховит?

– Может, и был страховит, да не теперь, – отвечала Акинфея задумчиво. – Ноне не такие люди страшны… нет, не эти страшны.

– А какие же, по-твоему? – спросил старый Ртищев.

– А новые…

– Какие ж это такие новые, мать моя?

– А те, что новым богам молятся да на старую крепкую веру новые заплаты кладут… Эти, точно, страховиты: новые-те заплаты сдерутся скоро, да и старую крепкую веру, что поняву ветхую, продерут… Попомните мое слово!

– Охо-хо-хо! Да ты из горяченьких! – улыбнулся старик. – Вы все Аввакумами стали…

Вошла Морозова, по-прежнему смущенная и бледная. Сынишка бросился к ней и повис на шее.

– А мне дедушка хотел уши надрать, – говорил он, ласкаясь.

– За дело, чаю? – улыбнулась она нехотя, бросив мимолетный взгляд на старика.

Старик встал, подошел к молодой боярыне и ласково взял ее за подбородок. Он пристально посмотрел ей в смущенные, но от того еще более прекрасные глаза.

– Послушай, Прокопьевна, – сказал он серьезно, но ласково. – Мы к тебе не в гости, а по делу… Сядем рядком да поговорим ладком.

Он сел. Молодая хозяйка тоже села, но молчала, как бы обдумывая что-то… Нет, ей в ушах отдавалась какая-то печальная мелодия, звучал голос, который она слышала ныне ночью под окнами земской тюрьмы.

Этот голос не умолк для нее, слова доселе не замерли те, что она слышала. «Душу прободоша словеса оныя», – ныло у нее в мозгу…

– Вот что, мой друг, – сказал Ртищев медленно, – об тебе наверху речь была недавно…

Морозова вскинула на него свои глаза и тотчас же опустила, как бы испугавшись, что они слишком многое скажут.

– Царю ведома твоя жизнь, – продолжал старик.

Морозова молчала, нервно теребя рукою тонкую шитую ширинку…

«Что им до меня! – думалось ей. – Что им душа моя и мои помыслы?» И ей вспомнились те дни из ее девичества, когда из Литвы пришли вести, что чернокудрый княжич, которого она встретила за лебединым прудом, не найден на ратном поле и что только конь его прибежал в стан, весь покрытый кровью, и, гремя порожним седлом и стременами, ржал всю ночь… И тогда ее спрашивали: «Что с тобой?» – как и теперь нудят над ее душою… «Прободоша душу, прободоша», – что-то говорило внутри ее…