Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Мордовцев Даниил Лукич - Страница 533

Она положила недоплетенный венок на колени и задумалась.

С тех пор как мы видели ее в застенке в самый расцвет девической красоты, она очень изменилась; но, впрочем, красота ее и доселе не утратила той обаятельности, которую дало ей жаркое солнце Украйны, а потом Крыма, только в глубине ее черных глаз светилось что-то странное, неуловимое.

Летнее солнце клонилось к западу и бросало длинные тени от деревьев и могильных крестов. Девушка взглянула на солнце.

— Скоро вечер, а никто не идет, — сказала она, разговаривая сама с собой, — я почти уже и венок сплела.

Она взяла венок и стала вплетать в него голубые колокольчики.

— На чьей могилке они выросли? Помню, помню, на могиле матери.

— Так… так… И я без матинки в Крыму привыкла.

Она, видимо, старалась что-то припомнить или отогнать от себя какую-то мысль.

— Да, да… Я не в Крыму, я не полонянка, не бранка… Мы скоро запалим костры и будем через огонь скакать… Только где ж кули соломы?.. Ах да! Еще рано: их ночью парубки воруют.

Она снова положила венок на колени и задумалась.

— Что это все чайки кричат? На море тихо, тихо, вон какое голубое море, а они кричат… Скоро мурза Карадаг воротится из Царьграда, и мы опять поедем в Бахчисарай… Сегодня не было тучек над Чатырдагом, для того и день хороший… Ах, как кричат чайки!

От монастырских келий тихо приближалась какая-то сгорбленная седая старушка. Увидев девушку, она ускорила шаги. Это была Родимица. Она казалась уже совсем дряхлой.

Девушка заметила ее и торопливо занялась венком.

— Ты что, доню, делаешь? — тихо и ласково спросила Родимица, подойдя к дочери.

— Венок заплетаю, — отвечала та, не поднимая головы.

— Для чего венок, доню? Себе?

— Себе… Завтра Купала.

— Правда твоя, доню: завтра у нас точно Купала (она боялась противоречить безумной дочери).

— Вот я себе венок и заплетаю.

— Заплетай, заплетай, дитятко, — с подавленными в горле слезами проговорила несчастная мать.

— И буду скакать через огонь.

— Так, так, дочечка…

— А зачем же солнце остановилось?

— Нет, доню, оно не остановилось, оно к закату идет.

Родимица опустилась на соседнюю могильную плиту и с глубокою грустью смотрела на дочь.

Девушка снова что-то припомнила и широко раскрытыми глазами смотрела куда-то вдаль. Вероятно, она припомнила то, о чем задумалась, и проговорила:

— А по калину мы не пойдем.

— По калину? Для чего, доню? — спросила мать.

— А татары в полон возьмут.

— Здесь, на Москве, дитятко, нет татар, — отвечала Родимица.

— Как на Москве? — испуганно спросила безумная.

— Да на Москве же, дитятко… Ведь ты теперь в Москве…

— В Москве! — с ужасом проговорила несчастная девушка. — Я не хочу Москвы! В Москве страшно… в Москве кровь, кровь, застенки!.. Я в Крым хочу, в полон! Там лучше!

Она бросила на землю венок и с безумным ужасом оглядывалась по сторонам.

— Могилы… кресты… кладбище… Здесь страшно!

Родимица подошла к ней и, тихо взяв за руку, стала крестить несчастную дочь.

— Не бойся, доненько, — успокаивала она ее, как маленькую, — я возьму тебя отсюда, увезу.

— Куда? В Крым? Где море, где кипарисы…

— Нет, доню, домой, где вербы, где ты маленькою бегала…

— Где вербы?

— Да, помнишь вербы в нашей леваде?

— Помню… да, помню… такие высокие… и соловейко щебечет…

— Да, дитятко, и соловейко…

— И зозуля там?

— И зозуля…

Лицо безумной преобразилось. В нем светилось что-то детское, невинное. Широко раскрытые глаза смотрели куда-то в пространство: неумирающие рефлексы мозга перенесли ее в далекое детство, на забытую родину, в золотые младенческие годы, когда она бегала по родным лугам и заслушивалась пения птиц, всей душой внимала чудной мелодии родной песни… И десятилетняя крымская неволя, долгая разлука с этой милой, давно забытой родиной, и Москва с ее ужасами, застенками, стрелецкой смутою и резнею, пытки в Преображенском, все это залил собою один светлый луч из воспоминаний золотого детства — эти вербы, соловейко, кукующая зозуля…

— А татко дома? — спросила несчастная все в том же светлом настроении.

Мать с испугом посмотрела на нее, не зная, что отвечать.

— Где татко? — с упрямством безумия настаивала Мелася.

— Не знаю, доню… нету у нас татки, — тихо отвечала Родимица.

— Где же он? На войне?

— Не знаю, дитятко: может, в крымской неволе; а может, и совсем нет его на свете.

— А давно ты его не видала?

— Давно, доню, ох как давно! Ото как тебя и Педорю татары угнали в Крым…

— Помню! Помню! Мы тогда у лузи калину ломали, — прервала девушка.

— Да, так… Тебе и Педоре пошел тогда либо пятый, либо шестой годок… И других тогда из нашего города угнали басурманы, много угнали.

— Из какого города?

— Из Прилук, доню.

— Так я из Прилук родом?

Эти вопросы она делала, по-видимому, вполне сознательно. Казалось, что рассудок снова возвращается к ней.

— Из Прилук, — отвечала на ее вопрос мать, — там, в Кустовцах, у нас и будинок был.

— Помню, помню… И будинок, и сад, и левада… И мы с Педорей в Удае купались.

— Так же, так.

— И нас Родимчинятами дразнили?

— Да Родимчинятами ж… Вашего батька звали Родимец, оттого и вас по отцу называли.

— Ну так что ж было, когда нас угнали татары?

— Что было? Известное дело, мы так убивались за вами, что и свету Божьего не видели… Сколько лет плакали о вас! Сколько раз батько, он был сотником в Прилуцком полку, у Горленка, сколько раз батько с казаками на крымцев ходил и в самый Крым, до Акмечети, а все вас не находил.

— А я и в Акмечети жила, и в Бахчисарае… В Бахчисарай меня привез Карадаг-мурза: он купил меня у Тугайбея… Я тогда была уже большенькая, подлеточек…

Далекое прошлое все осветилось перед нею: и ее родной дом в Кустовцах, и вербы на леваде, и поросший осокою и камышами Удай, и стройные тополи и кипарисы Бахчисарая, и в туманной дымке Чатырдаг.

— А я и не знала, что мой татко был тогда в Крыму, — задумчиво проговорила она.

— Да, был.

— А Педорю тогда в Кафу увезли, а оттуда ее в Царьград продали, самому падишаху, говорили… Как я плакала тогда по ней!

— А мы-то как плакали! Потом твой отец ходил со своим полком и с царскими войсками, с князем Васильем Васильевичем Голицыным под Чигирин… Несчастный это был поход!

— А что?

— Отец уж оттуда не воротился.

— Его убили там?

— Нет, сказывали потом, что его турки в полон взяли и с другими казаками на свои галеры угнали, в тяжелую неволю…

— На галеры! — встрепенулась девушка. — Теперь я все припоминаю… Так ты говоришь, что моего отца звали Родимец?

— Родимец, доню.

— Помню… Помню… Море голубое помню и на нем турецкие галеры… Они пристают у города Козлова, а одноглазый Ибрагим — старик вывел нас на рынок продавать, меня и других полонянок, да хлопчика, что звали Пилипком… А чайки кричат над морем, у берега, так кричат!.. И подходит к нам московский боярин, чтобы выкупить нас…

Родимица стояла бледная. Губы ее нервно дрожали.

— Это был Сухотин, — как бы про себя сказала она.

— И Максим Сумбулов, — добавила девушка.

Мать со страхом взглянула на нее, но промолчала… «Слава Богу… кажись, забыла то… запамятовала», — подумала она с дрожью, припоминая это ужасное то, застенок, пытку…

— Как кричали чайки! — продолжала девушка, вся охваченная воспоминаниями далекого прошлого. — И море было такое синее. Пристали галеры к берегу, и из галер выгнали много-много казаков — невольников, все скованные, и их турки били ремнями… Казаки узнали нас, бранок, и некоторые подходили к нам, расспрашивали, откуда мы… Вот тут они сказали и о чайках, почему они так кричат, Сухотину сказали… Помню! Помню!.. Они сказали: это чайки кричат над мертвым казаком, его недавно турки выбросили в море, и его прибило к берегу, и чайки садятся на него, чтоб клевать его тело… Говорили, что зовут казака Родимцем, что был он сотником у них…