Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Мордовцев Даниил Лукич - Страница 516

Кончив страстное послание к Голицыну, она спрятала его в стол, а потом долго стояла на коленях перед киотом. Вечерело. Из киота глядел на нее кроткий лик Спасителя…

Она решилась на что-то…

— Федорушка! — кликнула она в соседнюю комнату.

На ее зов явилась Родимица. Она видимо похудела и осунулась. Но Софья не замечала этого: у эгоизма, как у крота, нет глаз на многое.

— Вот что, Федорушка, — сказала она быстро, — спосылай сейчас за Шакловитым, да чтоб он захватил и Гладкого, и Чермного с товарищи.

— Слушаю, государыня, — как-то глухо отвечала постельница, нерешительно переминаясь на месте.

Это заметила Софья.

— Ты что, Федорушка? — спросила она.

— Да вот об князе Василье Васильевиче, государыня: добрые вести от него пришли?

— Добрые, добрые, Федорушка: и агарян победил, и сам к нам скоро будет.

— А Сумбулов, что ж, государыня, благополучно доехал до Перекопи?

— Благополучно, Федорушка… И добро, выиграл себе невесту.

— Кого? — глухо спросила Родимица.

— Вестимо, Меласю, Меланьюшку… Будто ты и не знаешь…

Злой огонек блеснул в глазах Родимицы, и она тотчас же вышла. Вслед за нею вышла в другую комнату и Софья. Там за пяльцами сидела Мелася и усердно работала иглой.

— Ну, Маланьюшка, — сказала Софья, — скоро и тебе будет радость.

— Какая радость, государыня? — с дрожью в голосе спросила девушка.

— А боярыней скоро будешь.

Мелася вся вспыхнула, и иголка задрожала в ее руке.

— Что, рада небось? — спросила царевна.

— Я не ведаю, про что ты изволишь говорить, государыня, — еще более покраснев, отвечала молодая постельница.

— У! Хитришь у меня, девка, — улыбнулась Софья, — а кто онамедни молился со слезами: «Господи! Пречистая! Покрой своим покровом раба твоего Максима!» А? Кто этот Максимушка?

В это время вошла Родимица. Она была еще бледнее: не то страдание, не то злоба сказывались в ее блестевших лихорадочным огнем глазах. Но она старалась скрыть это.

— Федор пришел, государыня, Шакловитый, — сказала она тихо, как бы боясь, что голос ее выдаст.

Софья по-прежнему ничего не заметила и вышла. Шакловитый ждал ее в приемной. Со времени казни Хованских он, казалось, постарел и похудел, но держал себя несколько иначе, не по-дьячески, хотя лисьи ухватки подьячего все еще выдавали его бывшую профессию, требовавшую кошачьей мягкости и лисьей увертливости. Он низко поклонился.

— Пойдем ко мне, Федор, — ласково сказала царевна, — а Гладкий с товарищи?

— Они не помедля будут, государыня, — отвечал начальник стрельцов, бывший дьяк.

— И добро… Мне с тобой особо надо будет поговорить.

И они вошли в молельную царевны, по-нынешнему в кабинет. Шакловитый поклонился иконам.

— Садись, Федор, — пригласила его царевна.

Шакловитый сел по привычке постоянно докладывать и писать в этой комнате к письменному столу.

— Слышно, Федор, — начала Софья, — там (она сделала ударение на этом слове), там, слышно, не похваляют нашего дела… Медведица с сынком, а пуще Бориска Голицын да Левка Нарышкин судачат, якобы князь Василий со срамом ушел из Перекопи.

— Точно, государыня, поговаривают, — отвечал Шакловитый.

— Так надо заткнуть им глотку, — сердито проговорила Софья.

— А чем ее, глотку-то, заткнешь, государыня. На чужой роток не накинешь платок, сама ведаешь, матушка.

— А мы накинем!

— Где ж этот платок?

— А ты сотки… Ты, Федор, ткач добрый, умеешь ткать.

— Недоумеваю, государыня, — улыбался хитрый дьяк.

— А пером? Оно у тебя такой уток, такие узоры тчет, что на, поди раскуси.

— Что ж я пером-то сотку, государыня?

— А похвальную грамоту князь Василью за всю его многую радетельную службу, как он поганых агарян поразил и, аки Моисей, вывел народ израильский из полону.

— Так, так, государыня: теперь уразумел малую толику.

— А уразумел, так садись и строчи: вот тебе перо и бумага.

— Добро-ста, государыня: прострочу платочек на ихний роточек.

Он сел к столу, обмакнул перо в массивную чернильницу, снова омочил перо в чернила, и привычная дьячья рука заходила по бумаге.

— Да смотри, Федор, покрепче: лучку да перцу подсыпь, — понукала Софья.

— Подсыплю, государыня, подпущу и ладонцу, оно не претит.

— Можно, что ж! Покурить ладоном не лишне.

Грамота была скоро набросана.

— А ну, ну прочти, Федор.

— По титуле, — начал Шакловитый, — мы, великие государи, тебя, ближняго нашего боярина и оберегателя, за твою к нам многую радетельную службу, что такие свирепые и исконные креста святого неприятели твоею службою не чаянно и никогда не слыханно от наших царских ратей в жилищах их поганских поражены, и побеждены, и прогнаны…

— Зело хорошо, зело хорошо! — шептала Софья.

— И объявились они сами своим жилищам разорителями, — продолжал Шакловитый, — отложа свою обычную свирепую дерзость, пришед в отчаяние и ужас…

— Так, так… зело красно!

— В Перекопи посады и села и деревни все пожгли, и из Перекопи со своими поганскими ордами тебе не показались и возвращающимися вам не явились, и что ты со всеми ратными людьми к нашим границам с вышеописанными славными во всем свете победами…

— Ну перо! Вот золотое перо! — невольно шептала Софья. — Славными во всем свете победами…

— … возвратились в целости, милостиво похваляем.

— Постой, постой, Федор! — взволнованно говорила Софья. — Припиши: милостиво и премилостиво похваляем.

— Припишу, государыня, точно что покрепче будет.

— Эко перо у тебя, Федор! Что за перо! Золотое! Словно жемчугом по золоту нижет…

В это время вошла Родимица и доложила, что пришли стрельцы.

— Проведи их сюда, Федорушка, — сказала Софья.

Стрельцы вошли как-то нерешительно, словно прячась один от другого, и истово широко все разом перекрестившись на образа, низко поклонились царевне, а потом Шакловитому. Их было пять человек: Гладкий, Чермный, Кондратьев, Петров и Стрижов, это были «заводчики», запевалы после Цыклера и Озерова. Глотки этих крикунов были известны всей Москве.

— Здорово, молодцы! — ласково встретила их царевна.

— Здравия желаем, матушка-государыня! — отвечали они в один голос.

— Садитесь, братцы, — приглашала Софья, — у меня есть до вас дело.

— Благодарствуй, государыня, на жалованье, а сидеть нам не к лицу.

— Не вприлику будет, постоим.

— Как знаете, — согласилась Софья, — а у меня к вам разговор будет не простой… Ведомо вам, чаю, самим, что в Москве ноне деется: вас, старых слуг, ни во что не ставят, а обзавелись новенькими, потешными, да и мне за мое семилетнее державство ничего, кроме досады, не вышло, мутят меня с братом царем, так что хоть из царства вон.

Она помолчала. Упорно молчали и стрельцы, и только Гладкий нетерпеливо мял шапку в руках.

— А все от Бориса Голицына да ото Льва Нарышкина, — продолжала Софья, — меньшего вон брата с ума споили: с коих лет пить начал да бражничать с девками от живой жены, а давно ли женат? И полгоду не будет… так и живет в немецкой слободе… А старшего брата, Ивана — царя, ни во что ставят, двери ему дровами завалили и поленьем, а царский венец изломали… Меня девкою называют, будто я и не дочь царя Алексея Михайловича… житье наше стало коротко… радела я обо всячине, а вон до чего дожили…

Она заплакала. Стрельцы продолжали молчать, но Гладкий уже сжимал саблю. Шакловитый прервал тяжелое молчание.

— Что ты, матушка-государыня! — заговорил он, вскакивая. — Разве нельзя князя Бориса да Льва Нарышкина убрать? Да и старую «медведицу» можно… Известно тебе, государыня, каков ее род и как в Смоленске в лаптях ходила.

— Жаль мне их, — отвечала Софья, — и без того их Бог убил… А вы как мыслите? — обратилась она к стрельцам.

— Воля твоя, государыня, что изволишь, то и делай, — отвечал Чермный, — а мы рады их всех за тебя хоть в сечку.

— Кузьма правду говорит, — подтвердил Шакловитый, — головки капустные в сечку, патриарха на покой, а бояре что! Отпадшее, зяблое дерево.