Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Мордовцев Даниил Лукич - Страница 492

— Здесь! Здесь! — кричат голоса из темного чулана. — Нашли злодея!

— Кого нашли?

— Афоньку Нарышкина!

— Тащи лиходея! Пущай кается в отраве царя Федора!

— Братцы! — слышится отчаянно умоляющий голос. — Я не Нарышкин…

— Врет! Глаза отводит!

— Вот тебе! Вот!

— О — ох! Умираю… братцы… я… я не Нарышкин… я…

— Добивай злодея! Волоки за ноги! Пущай молодцы тешутся…

— Стой! Стой, ребята! Кого вы убили?

— Афоньку аспида!

— Это не Афонька, не Нарышкин: это стольник Федор Петрович Салтыков.

— Что ты! Аль промахнулись?

— Истинно говорю! Промахнулись!

— Эхма… что ж делать! Не подвертывайся…

— Где же Нарышкины?

— У самой, поди, у царицы Натальи: роденька ведь…

— К Наталье, братцы! Вон ее терем….

Ворвались в терем царицы Натальи, никого нет!

— И тут пусто! Анафемы! В трубу улетели.

— Ищи, ребята! В опочивальню!

Ворвались в опочивальню, и тут никого нет.

— Ишь, горы подушек, перин! Шарь в перинах!

— Коли копьями в перины.

— Ой-ой! — слышится слабый крик из-под одного пуховика.

— Нашли! Нашли! — И из-под пуховика вытаскивают маленького большеголового человечка. Человечек дрожит, как осиновый лист, и плачет.

— Кто ты, сказывай, и для чего здеся-тка?

— Я Хомяк, карла царицын, — отвечает дрожащий человечек.

— А какой царицы?

— Царицы Натальи Кирилловны.

— А! Нарышкиной, Кирилловны… Так ты должен знать, где спрятаны Кириллычи. Сказывай!

— Я не знаю… не видал… лопни глаза — утроба.

— А! Запираешься! Так мы тебя в окошко выкинем на копья, как козявку.

И один из стрельцов берет его за шиворот и несет к окну, поминутно встряхивая: «Скажешь, бесенок, скажешь!»

— Скажу! Скажу! — отчаянно молится несчастный.

Его спускают на пол, и он падает… Его поднимают за волосы.

— Ой-ой! Скажу… пустите душу!.. Он в церкви, у Воскресения на Сенях, под престолом.

Толпа кинулась на Сени. Там, на переходах, они нашли в одном углу какой-то незапертый сундук и открыли его. Блеснула чья-то лысая маковка, шитый кафтан…

— Еще нашли!

— Кого? Вытаскивай живей!

И этого схватили за шиворот, за шитый жемчугами козырь, и вытащили из сундука. Это был высокий сухощавый старик с жидкою седою бородою и в очках.

— А! Ларька — дьяк! Ларивон Иванов, думная крыса, тебя нам и надо.

Это был действительно думный дьяк Ларион Иванов. Стрельцы его очень хорошо знали, потому что он одно время управлял стрелецким приказом, и очень солоно пришлось стрельцам его управление: он не давал им потачки.

— Здравствуй, Ларька! — издевались стрельцы, толкая его из стороны в сторону.

— Ты нас вешал, а теперь попляши перед нами!

— На крыльцо его! На копья!

Несчастный дьяк хоть бы слово проронил: он знал, что это бесполезно. Его повалили и потащили по переходам, чтобы сбросить с крыльца.

— Ловите, братцы, Ларьку — дьяка, — кричали палачи, бросая свою жертву на копья.

— Муха в золотых очках и в золотном кафтане, лови ее.

— Вот же тебе, крапивное семя! Не жужжи!

И его рассекли на части. Другие, толкая бердышами в спину карлика Хомяка, шли гурьбой к церкви на Сенях.

— Аль Ивашка Нарышкин у сенных девушек под подолом прячется? — глумились злодеи.

— Не Ивашка, а Афонька, он охочь до девок дворских да постельниц.

Стрельцы ворвались в церковь в шапках.

— Легче, дьяволы! — остановил их Озеров. — Это не кабак… Шапки долой!

Стрельцы сняли шапки. Хомяк молча указал на алтарь.

— Тамотка? Ладно, найдем.

И самые смелые направились в алтарь. Вскоре они вытащили из-под престола трепещущего Афанасия Кирилловича и повели из церкви.

— Сказывай, где твой брат Ивашка, что надевал на себя царскую диодиму?

— И скифетро, и яблоко в руки брал.

— И на чертожное место садился воместо царя… Сказывай, где он?

— Не знаю, — был ответ, — видит Бог, не знаю.

Его вывели на паперть. Внизу толпа волновалась и кричала. Видно было, что еще кого-то поймали.

Снова стали допрашивать Афанасия Нарышкина. Он молчал.

— Полно его исповедывать! — закричали иные. — Мы не попы.

— Ивашка и без него не уйдет, добудем.

— Верши его! Кидай сюда!

И этого рассекли на самой паперти и сбросили на копья.

— Любо ли, братцы? — кричали разбойники к толпе, собравшейся внизу.

— Любо! Любо! — отвечали им, но далеко не дружно. Ивана Нарышкина так-таки и не нашли. Между тем приближался вечер. Стрельцы и устали, и проголодались, а потому окончательное избиение своих «лиходеев» отложили на завтра и, расставив вокруг дворца и по всему Кремлю крепкие караулы, вышли на площадь.

На площади ожидала их новая жертва. Между Чудовым монастырем и патриаршим двором поймали знаменитого боярина и воеводу Григория Григорьевича Ромодановского с сыном Андреем. Это тот Ромодановский, что вместе с гетманом Самойловичем отбивал когда-то от Чигирина турецкие войска, приведенные на Украину Юраскою Хмельницким, который в то время писался под универсалами: «Божиею милостью мы, Гедеон — Георгий — Венжик Хмельницкий, князь русский и сарматский, князь Украины и гетман запорожский».

Стрельцам тогда солоно пришлось под Чигирином, и они злились на Ромодановского. Теперь они рады были сорвать на нем свой гнев.

— А! Попался, старый ворон! Теперь закаркаешь!

Со старика сбили шапку, драли за волосы, рвали бороду, били по щекам.

— Это тебе за Чигирин, ина! Бери да помни!

— А помнишь, какие обиды ты нам тогда творил! Холодом и голодом нас морил!

— Ты изменою отдал Чигирин туркам! Ты стакался с Юраскою да с Шайтан — пашою… Вот же тебе, ешь!

— И сынка туда же! Яблочко недалеко от яблоньки падает, и такое же червивое.

И отца, и сына убили тут же.

— Любо ли? Любо ли?

— Любо! Любо! — И шапки летели в воздух.

Трупы убитых и отрубленные части их сволакивались в одно место и укладывались рядом. Между тем, Агапушка — юродивый, напевая свою зловещую песню, сшивал их дратвою и связывал мочалками, чтобы удобнее было волочить их на Красную площадь, к Лобному месту.

Но вот стрельцы, забастовав на этот день, стали уходить из Кремля. Зацепив бердышами изуродованные тела своих жертв, они волокли их сквозь Спасские ворота на площадь, а другие шли перед ними как бы в качестве почетного караула и выкрикивали:

— Сторонись! Боярин Артемон Сергеич едет!

— Боярин и воевода князь Григорий Григорьевич Ромода — новский изволит к войску ехать… расступись, православные!

— Дай дорогу! Едет князь Михайло Юрьич Долгорукий!

— Вот думный едет, расступись народ!

Между тем навстречу им шла другая толпа стрельцов с криками. Они вели кого-то и несли насаженную на копье каракатицу — сепию (Sepia — латинское название разновидности каракатицы, — прим. ред.).

— Послушайте, православные! — кричали они. — Вот мы поймали дьякова сына Ларькина, Ваську Ларионова… Он колдун и отец его колдун!

— Вот та змея, что царя Федора отравила: мы нашли ее у него в доме… Смотрите, православные! Вот змея!

И невинную каракатицу бросают на мостовую и колют ее копьями, рубят бердышами…

— И колдуна тако ж, коли его! На костер еретика!

И ни в чем не повинного дьячего сына тут же убивают.

Подходят Цыклер и Озеров. Стрельцы расступаются перед ними.

— Что, братцы, управились? — спрашивает Цыклер.

— Управились — ста… Только не дочиста: недоимочка осталась.

— Знаю… завтра доправите. Только вот что, молодцы: маленько-таки промахнулись вы. — Он указал на трупы Долгорукого и Салтыкова. — Промахнулись.

— Есть малость, обмахнулись: нечистый попутал.

— Есть тот грех, братцы… Кажись бы, нестыдно и повиниться перед родителями.

— Для че не повиниться? Повинимся, голова от поклону не отвалится.

— Знамо, не отвалится, не на плахе-ста.

— Ладно. Давай, ребята, два зипуна, — скомандовал Цыклер.

Зипунов явилось штук десять.