Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Мордовцев Даниил Лукич - Страница 348

— О! Tertius e coelo cecidit Cato...[243] Сия поговорка у нас молвится, когда увидишь неслыханное чудо. А ты, domine[244] Елеазар, был для меня чудом и остался чудом.

— Bene, bene[245], синьоре, — бормотал Елизар, который, обращаясь с итальянскими каменщиками и с самим зодчим в течение шести лет, малость «наметался» по-итальянски — как его друг, маэстро Фиоравенти, уже изъяснялся «по-московитски».

— За коим же делом, старче, пришел ты снова на Москву?

— Притекох аз великого ради дела, — отвечал старик. — Спасения ради града моего родительного... Государь распалися гневом великим на Хлынов.

— Слышал я о том по весне... — вспомнил Фиоравенти. — Но потом мне сказали, что государь отпустил городу этому вину его...

— Было оно так, милостивец, да после того возмутили воду изветами на мой родной город — и с того боязнь мне, как бы государь не имел веру тем безлепичным изветам. К тебе, кормилец, государь зело милостив и твоего гласа послушает... Буди заступник за град неповинной. Воздействуй и на государыню. Пусть умолит супруга своего положить гнев на милость.

Фиоравенти, видимо, колебался...

— Я, мой друг, в государские дела не вмешиваюсь, — сказал он после небольшого раздумья. — А к великой княгине охотно пойду с тобой.

— Как же я в таком одеянии предстану пред очи государыни?.. — в сомнении оглядел себя старик.

— Ничего, mio саго[246], — успокаивал его Фиоравенти. — Государыня милостива и невозбранно принимает странников и странниц. А тебя когда-то в великом почитании держала.

Старик перекрестился и оглянулся. Ему в глаза бросилось стоявшее в углублении ниши великолепное мраморное Распятие. Изваяние было чудной работы. Тело Спасителя было как живое. Мускулы тела, казалось, выражали страдание, а лик Божественного Страдальца являл неизреченную кротость и всепрощение.

— Приидите Вси страждущие и обременние[247]... — со страхом и умилением прошептал старик. Казалось ему — видение призывало его на молитву.

— Прииду, о Господи!.. Прииду, — прошептал старик. И, упав на колени, он стал горячо молиться.

— Дерзаю, о Господи! — сказал он, вставая. — Идем.

И они отправились во дворец.

IX. «НАШ РОД ОТ КЕСАРЯ АУГУСТА»

Мы опять находим великую княгиню в ее тихом тереме. Там находился и десятилетний княжич Василий со своею мамкою, которая что-то вязала. И разговаривала с княжичем.

— Так ли, соколик, говоришь ты, будто род ваш княжеский от кесаря римского... — засомневалась старая мамушка, заговорщицки посмотрев на великую княгиню, которая ей кивнула в ответ с улыбкою. — Кесарь-то этот, Аугуст, еще при Христе Спасе нашем... Во время Его земной жизни еще... жил.

Княжич нетерпеливо вскочил и, достав с полки одну из лежавших на ней рукописей, стал ее быстро перелистывать...

— Вот... — сказал он. — Слушай.

И стал читать медленно, затрудняясь над иными словами:

— «История от древних летописцев о граде Кривиче, еже старая городища, и обывателех того кривичех»... — Постой... — перебил он сам себя. — Это ниже — где об Аугусте. Вот... «Римского кесаря Аугуста[248], обладавшего всею вселенною, единоначальствовавшего на земле во время первого пришествия на землю Господа Бога, Спаса нашего Иисуса Христа. Сей кесарь Аугуст раздели вселенную братия своей и сродникам, ему же быша приемный брат, именем Прус, а сему Прусу тогда поручено бысть властодержательство в брезех Висле-реке град Мовберок и преславный Гданск, и иные многие города по реку, глаголемую Неман, впадшую, яже зовется и поныне Прусская земля. От сего же «Пруса» семени бысть вышереченный Рюрик и братия его[249]».

— Видишь? — торжествующе посмотрел княжич на мамку. — Так что Рюрик, от которого уже наш княжеский род... и сам был не худа рода...

— И-и! — сокрушенно вздохнула мамка, считая петли. — Великое дело — грамота. Великое!

— А ты, мама, каково роду? — обратился юный ученый к матери.

— Царского, сынок, — ласково отвечала великая княгиня. — Мои деды и прадеды володели Царем-градом, а ныне оным володеют проклятые агаряне[250]. Господь попустил сие за грехи наши.

При воспоминании об утраченной родине и потере могущественной державы, владевшей почти всем миром целые тысячелетия, у великой княгини на глазах показались слезы. Заметив это, юный княжич бросился матери на шею.

— Вот что, мамочка, — лепетал он. — Когда я Божиям соизволением вырасту большой... пущай батя собирает русскую землю... ему не до того... А как я вырасту и войду в силу, я прогоню проклятых агарян и отдам тебе опять Царь-град.

Мать с нежностью обнимала сына и плакала.

— Не плачь, мама золотая моя, не плачь! — горячо говорил мальчик. — Вон онамедни батя чёл книгу «Златый бисер»[251] и сказывал про меня, что я родился под планидой Марс и того ради буду храбр и войнолюбив... Так я точно под тою планидою родился, мама?

— Точно, Васенька, под планидою Марс, двадесятьпятаго того месяца, на самое Благовещение Пресвятой Богородицы.

— Хороший, таково хороший знак, ежели кто рождается в тот день, когда и птица гнезда не вьет, — решила старая мамка.

Княжич быстро выбежал из терема матери и скоро воротился с какой-то книгой в сафьянном переплете.

— Вот, мама, «Златый бисер»: «Понеже некия планиды или звезды суть студени естеством, а некия волглы естеством, то те самыя естества приемлет человек от звезд: который человек студенаго и сухаго естества есть, той молчати любит и не скоро верит тому, что слышит, дондеже испытно уразумеет. А который человек студенаго и волглаго естества, той, что ежели слышит, вскоре высказывает и много глаголет...» А я какого естества, мама? — вдруг спросил он.

— Ты, чаю, сынок, естества студеного и волглого, понеже, что ни услышишь, все выкладываешь и сам с собою болтаешь, а с игрушками у тебя таковы разговоры, что на-поди! — рассмеялась София Фоминишна.

— Правда, правда, матушка княгинюшка, — рассмеялась мамка. — Уж такой-то говоруха княжич! И во сне не молчит, все-то бормочет.

— Полно-ка тебе врать, мамка, — протестовал князек. — Вот ты так без перестани сама с собой бормочешь... А ты слушай дале: «А который человек горячаго и сухаго естества, той есть дерз руками и храбр и имат желание на многия жены и зело непостоянен в любви»...

— О-ох! — вздохнула мамка и тихонько, как бы про себя, прошептала: — Есть, есть таки кобели... А сказано: черного кобеля не вымоешь добела.

Софья Фоминишна, ввиду щекотливых вопросов, затронутых «Златым бисером», свела разговор на другую почву:

— А ты, Васенька, катался ноне на Арапчике, что подарил тебе Махмет-Амин-хан?

— Катался, мама, до самово Успенского собору доезжал, и там меня видел немчин Аристотель: молодец, говорит, княжич, — весело отвечал мальчик.

Но его на этот раз больше занимал «Златый бисер», и он снова начал читать:

— «Сего ради писание поведает: еже планида Марс или рещи Арис горячаго и сухого естества, то которая жена родится под тою планидою, и тая жена бывает дерзка языком и имать желание на многие мужи...»

Вдруг какая-то счастливая мысль осенила маленького чтеца...

— Ты сказывала, мама, что я родился в месяце марте, на Благовещение?.. Так? — спросил он.

— Так, дитятко.

— Под планидою Марс?

— Так, так.

— Того ради я дерз языком и имам желание на многие жены?

— Ох, чтой-то ты такое непутевое мелешь! — накинулась на своего вскормленника старая мамка.