Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Мордовцев Даниил Лукич - Страница 290

И шляхтич в женских котах гордо брякнул своею саблей о мостовую.

В это время по толпе прошёл говор: «Едут! едут!» — и все головы обратились в ту сторону, откуда ожидался приезд во дворец невиданного гостя.

Действительно, в отдалении показались всадники. Это был конный отряд, сопровождавший коляску монсиньора Рангони с московским царевичем, а также коляски Мнишеков, Вишневецких и других панов, ехавших ко дворцу в общем кортеже папского нунция.

По мере приближения кортежа головы обнажались. Конники гарцевали молодцевато, с свойственною военным вообще, и польским жолнерам в особенности, рисовкой, с бряцаньем сабель, шпор и прочих металлических принадлежностей воинского люда.

Царевич сидел рядом с монсиньором нунцием в богатой коляске. На открытые головы толпы монсиньор посылал своё пастырское благословение и кланялся. Кланялся и царевич, но неуверенно, робко.

— Виват! Hex жие великий князь Московский! — крикнул пан Непомук.

— Hex жие! Hex жие! — подхватила толпа.

— Hex жие пан нунций!

— Виват! Hex жие!

Кортеж въехал в ворота замка, охраняемые часовыми.

— Ах, Езус-Мария! Какой же он молоденький! — удивлялась старуха с корзинкой за плечами.

— А ты думала, такой же сморчок, как ты, бабуня, — сострил мастеровой со следами полуды на лице. — Ты так, бабуня, стара, что тебя и полудить нельзя.

Во дворце началась аудиенция…

Царевич вошёл в королевские покои вместе с нунцием Рангони, с паном Мнишеком, который ни на минуту не покидал его, и с князем Вишневецким. Димитрий шёл смело, почти не глядя по сторонам и как бы сосредоточившись на одной мысли. Обнажённая голова его казалась ещё более угловатою. По мускулам лица его видно было, что и плотно сжатые губы, и сильно стиснутые, несколько звериные челюсти выражали непреклонную внутреннюю решимость. Глаза, в которых виднелся всегда какой-то двойной блеск, как будто потускнели.

Сигизмунд стоял у маленького столика, на который и опирался левою рукой. Осанка его была величественная, но лицо и глаза смотрели приветливо. В стороне стояли паны в стройном и тоже деланном величии.

Царевич вошёл с открытою головою. Не снимая шляпы и приветствуя вошедшего только глазами, полными наблюдательности, король протянул ему руку. Царевич поцеловал эту руку и — смешался. Что думала эта угловатая, упрямая голова, нагибаясь к руке Сигизмунда III? О! Не нагнулась бы она, если бы на ней уже сидела тяжёлая, но могучая шапка Мономаха. А её ещё приходится искать…

— Я пришёл просить покровительства и защиты вашего королевскаго величества, — начал он тихо, неровным, несколько хриплым голосом. — Сын московскаго царя и наследник московскаго престола, я лишён и престола, и моей родины. Я скитаюсь десять лет, боясь моего собственного имени. Я не смел произнести дорогого каждому человеку имени даже во сне…

Он остановился. Хриплые слова с трудом выходили из горла, сдавленного волнением.

Король молчал. Всё молчало кругом.

Как бы отстраняя от себя какой-то ему одному видимый образ, царевич продолжал:

— С детских лет, оторванный от матери, от родных, от наследственного куска хлеба, я, как вор, должен был прятать себя, свою жизнь. О! Тяжело, ваше величество, не сметь даже сказать, что ты не мертвец, чтоб тебя не убили подосланные твоим врагом убийцы. «Убили», «зарезали», «похоронили» меня!.. А я жив, жив, на мою собственную муку… Тот, кто искал моей смерти, занимает теперь мой наследственный трон, трон моего отца, трон моих предков. А я — скитаюсь…

Он опять остановился, как бы подавленный воспоминаньями. Глаза слушателей не отрываются от этой угловатой головы, от этого задумчивого, сосредоточенного лица. Что-то искрится в глазах некоторых из присутствующих, словно бы слёзы.

А Сигизмунд упорно молчит. Ему нужна полная исповедь того, кто стоит перед ним.

Как бы чувствуя бессилие своих слов, царевич ищет извлечь эту силу из глубины своего убеждения в правоту своего дела, из глубины неправды, которая тяготеет над ним. Голос его начинает крепнуть, слова бьют резче на слух.

— Ваше королевское величество! Могущественный монарх! Я не ищу моей личной обиды, я не жалуюсь на Бориса за себя. За меня говорит мой народ, мой верный русский народ. Он стонет под немилостивою рукою Годунова: за меня, за мою тень, которая отняла у Бориса сон, проливают кровь моего народа… Ищут мою тень — и мучат, пытают, отравляют ядом, отягощают ссылкой всякаго, кто только произнесёт имя этой блуждающей тени… За меня, за моё имя Борис заточил всех Романовых… Мою мать принудили признать труп чужого ребёнка за труп сына… Расточили и сослали весь Углич… Ваше величество! Я должен вырвать Московское государство из рук похитителя, я должен защитить мой народ от притеснителя… Для меня нет другой дороги — или могила, или трон московский… Но я и умереть не смею!

Голос его дрогнул. Визгнула какая-то резкая, режущая по нервам нота. Холодное лицо короля как бы согревалось участием…

— Ваше величество! Московские бояре знают о моём спасении, они тайно доброжелательствуют мне, тайно одобряют мои намерения. Вся Московская земля оставит похитителя царской власти и станет за меня, как только увидит, что отрасль их законных царей сохранена Богом… Мне нужно только несколько войска, чтобы войти с ним в московские пределы — и Московское царство будет моё.

А Сигизмунд всё молчит. Страшным становится это молчание — тонет надежда, обрываются внутри струны, закипает едкое, жгучее отчаянье. Царевич невольно закрывает глаза рукою. Пропало, всё пропало! Нет, не всё… В груди ещё есть голос, чтобы закричать последний раз. О, не всё пропало! На плечах ещё сидит угловатая голова, а в ней много и воли, и силы, и добра, и злобы.

— Ваше величество! — звучит последняя резкая нота. — Вспомните, что и вы родились узником. Бог освободил вас и ваших родителей — и вы даёте мудрые законы и счастье своему народу. Ля — я родился царём, в порфире пеленался и из порфиры выброшен на гноище, прикрыт рубищем. Теперь Бог хочет, чтобы вы освободили меня от изгнания и возвратили мне похищенный врагами престол моего отца…

Всё выкрикнуто! Нет больше голосу. А Сигизмунд всё молчит — ужасное молчание! Только глаза его добры… ещё есть светоч в этой могиле.

Паны переглядываются между собой. В глазах их теплится глубокое сочувствие к тому, что они здесь видели и слышали, — у каждого разбередилось сердце. Ждут, что же скажет король, — всем стало невыносимо тяжело.

От короля ни слова, ни звука. Молча переглянулся он с нунцием, молча дал знак панам, чтобы они все, вместе с царевичем, удалились.

С поникнутою головой вышел царевич из приёмного покоя. Углы губ конвульсивно дёргаются. И у панов поникнутые головы говорят о том, чему теперь не следовало бы быть…

— Я уверен, Панове, — прервал молчание князь Вишневецкий. — Я уверен, что король, его милость, узнав мнение его святости монсиньора, даст его высочеству обнадёживающий ответ.

— Но как ни словом, ни даже звуком ничего не обнаружить! Такое терпение может быть только у королей! — горячо зазвонил своим звучным голосом, словно саблей, пан Домарацкий. — Ни да, ни нет — ни звука.

— У пана слух неразвитой, — шутливо заговорил Мнишек. Пан при дворе не жил. А я жил при дворе; придворная жизнь очень развивает слух. Только при дворе орган слуха — не уши, а глаза: при дворе глаза и говорят и слушают. Мои придворные глаза что-то хорошее слышали, — заключил он лукаво.

— Что же, пан? — спросил пан Домарацкий.

— А то, что глаза его величества короля сказали: «да». А теперь он это скажет губами.

— Почему же?

— Потому что губы его величества были заперты римским замком и ключ находился в Риме, у святого отца. Теперь же, пане, монсиньор Рангони привёз с собой этот ключ и отпирает высочайшия губы короля Речи Посполитой.

И пан Мнишек многозначительно подмигнул, как он это делал обыкновенно на охоте, показывая, что глупый-де зайчонок попался.

— О! Пан воевода — мудрец! — засмеялся пан Домарацкий. — А я до сих пор знал только, что дамские глазки стреляют…