Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Мордовцев Даниил Лукич - Страница 1

Даниил Лукич Мордовцев

Царь и гетман

© ООО ТД «Издательство Мир книги», оформление, 2009

© ООО «РИЦ Литература», 2009

Часть первая

I

Царь Петр Алексеевич осматривает работы, производимые под наблюдением старого Виниуса в новоотвоеванном у шведов Шлиссельбурге.

Работа идет напряженно, нервно, сообразно той страстной возбужденности, с которой неугомонный царь в своем меркуриевом беге за Европою делает каждый свой быстрый шаг, кладет кирпич на кирпич в этой вавилонской башне, в которую он обратил всю Россию, как бы желая скорее добраться до неба, захватить у времени и у истории все, что потеряла Россия в течение не одного столетия спячки, застоя и внутренних неладиц.

Со всего северо-восточного клина России согнаны десятки тысяч рабочих к этому крепкому Орешку, который, как прославляли хвалители царя, удалось, наконец, разгрызть всесокрушающим зубам российского льва. Тысячи тачек неистово скрипят своими немазаными колесами, «словно лебеди распущенные». Тысячи лопат в несколько часов срывают до основания горы и в других местах громоздят новые: не надо там, где было, – надо там, где не было. Надо все сызнова, с корня, с листьев до почек перевернуть старое дерево…

А царь-непоседа все торопит, все гонит, показываясь с своею геркулесовскою дубинкою то на том месте работ, то на другом. То падает его гигантская тень с крепостной стены на воду, на насыпи, то вырастает вдруг словно из земли между землекопами в канавах, и рабочие вздрагивают при виде этой колоссальной фигуры, и лопаты, тачки, заступы, топоры шибко, лихорадочно двигаются, словно бы в такт учащенному биению пульса великана, который заставляет учащенно и усиленно биться пульс всей Русской земли.

Глубокой осенью 1702 года взята была с бою Шлиссельбургская крепость у неподатливого шведа Шлиппенбаха, а теперь уже весна, апрель – реки и моря вскрылись, и шведы не сегодня-завтра могут прийти водою к Орешку и взять его обратно… О! Это значит взять у Петра его любимое новорожденное детище, его новую Россию… Ведь этот ковш воды – это ковш живой сказочной воды, отнятой у шведского ворона… Эта паутина Невы – это ариаднина нитка[1], которая приведет Россию к золотым яблокам Геспериды-Европы[2]… Эта пядь земли, этот маленький «шлиссель» – ключ, Орешек – это ключ в Европу, ключ апостола Петра, который отопрет царю Петру и его России двери в рай… И после этого утратить эту дорогую пядь земли!.. Ни за что! Никогда!..

Вот почему так лихорадочно горят глаза у беспокойного царя при виде этой нервной работы землекопов и каменщиков…

Прислонившись к одной из башен крепости, Петр задумчиво глядит вдаль. Он одет так просто, так бедно такое грубое темно-зеленое сукно у него на кафтане, такое грубое, что когда немка Аннушка, Монцова[3] дочь, при виде его бросается ему на шею, то всегда поколет себе об это сукно и нежные ручки, и розовые щечки; но зато это – свое сукно, не заморское, не астрадамовское, а сделанное на первой русской суконной фабрике… Энергичное лицо царя от времени до времени нервно подергивается. Перед ним влево даль водная, все Ладожское озеро искрится на солнце серебряною рябью… Вдоль берега его – флотилия из лодок… Жалкие лодки, и ни одного корабля!.. А вправо эта нитка водяная, эта синяя паутина, протянутая в Европе, – Нева… Но Нева еще не вся его, устье в руках у шведов, и море заперто для этого водяного царя… Добраться до моря нельзя, там стоит проклятый Ниеншанц, это дьявол с огненным мечом, не пускающий в рай… Надо его взять, этого дьявола… А как еще возьмешь?.. Шереметев[4] скоро прибудет с войском… Ну а если и тут ждет новая Нарва?.. Петр вздрогнул и машинально так стукнул геркулесовской дубинкой о стену, что молоденький денщик его, юноша лет восемнадцати-девятнадцати, чернокудрый Павлушка Ягужинский[5], молча наблюдавший за царем своими живыми, бегающими еврейскими глазенками, тоже невольно вздрогнул… Тут и Александр Меншиков, боящийся прервать задумчивое молчание царя… Петр зол, заряжен, он нервно подергивается: он шибко осерчал на старого Виниуса[6], на его медленность. Он чуть со стены не сбросил обезумевшего от страха старого дьяка за недоставку артиллерийских снарядов и лекарств для крепости, которую не сегодня-завтра могут обложить шведы…

Вдруг, распаленные внутренним огнем, взоры царя останавливаются на чем-то, что, по-видимому, не было замечено прежде. Павлуша Ягужинский с юношеским любопытством рассматривает что-то копошащееся под стеною крепости, у нового канала.

А у канала мальчик в лохмотьях. Мальчику не более семи-восьми лет. Оборвыш чем-то серьезно занят. Живые глаза царя невольно приковались к тому, что делал этот оборвыш. А оборвыш, оснастив веревочками лапоть, поставив на нем мачту из большого гусиного пера и натянув из лоскутка онучи парус, перепускает это оригинальное судно через канал. Лапоть, подгоняемый ветерком, бойко плывет через канал. Оборвыш радостно следит за ним своими детскими глазенками и по положенным через канал доскам торопливо перебегает на ту сторону канала, чтобы причалить свое судно-лапоть. Так же радостно следят за проделками маленького оборвыша и живые глаза царя. Лицо его, доселе хмурое, мрачное, темное и холодное, мгновенно озаряется какою-то теплотой, так был на нем быстр переход от мрачного гнева к всепрощению.

– Смотри-тко, Данилыч! – сказал он отрывисто, показывая на маленького оборвыша.

– Вижу, государь… молодой матрос…

– Навигатор, – вставил Павлуша.

Ртутный царь не вытерпел и сошел со стены к каналу. Маленький оборвыш, увидев перед собой громадного человека, такого большущего, какого он ни разу не видел в жизни, так и остался с разинутым ртом, изумленно посматривая на этих, как ему казалось, солдат.

Царь ласково улыбался, глядя на маленького оборвыша, одетого в женскую кацавейку и в опорки.

– Это что у тебя, малец? – спросил он.

– Карапь, – бойко отвечал мальчик.

Царь засмеялся. Павлуша Ягужинский даже прыснул.

– А из чего он у тебя слажен? – снова спросил царь, трепля мальчика по бледной, обветренной щечке.

– Это тятькин лапоть, а это онучка моя.

– Ай да молодец! Ай да моряк! – радостно говорил царь.

Но мальчуган что-то заботливо бросился к лаптю, бормоча: «Ишь ты, шведин поганый!.. Постой, я тебя!..» В лапте возилось что-то черненькое.

– Что это там у тебя в корабле? – спрашивает царь.

– А швецкой полоняник…

– Как? Какой полоняник?..

– Он царский корм воровал, я и накрыл его… Стой-стой, опрокинешь карапь.

– Да что у тебя там? Говори! – уже нетерпеливо спрашивал Петр.

– Мышонок… он у нас в сумке сухари все грыз… А тятька и говорит: это швед царский корм ворует… Я его и поймал, привязал на веревочку и катаю по морю, а после кошке отдам.

Бойкий мальчик, не подозревая, кто перед ним, смело болтал, видя, что всех занимает его «карапь», и вынул из лаптя самого мышонка… «Вот он, шведин… ишь, юркий какой…»

Мальчик окончательно очаровал царя. Он видел в нем врожденное стремление к воде, к морю. Это самородок. Его только поддержать, выучить, направить, и из него выйдет мореходец.

– А чей ты, мальчик? Как тебя зовут? Откуда ты? – нетерпеливо спросил царь.

– Меня зовут Симкой… Нас с тятькой сюда пригнали на царскую работу… Тятька там землю роет.

Царь задумался и молча глядел на мальчика. При виде его рубищ, которых он никогда не замечал, как по привычке не замечал жалкого вида рабочих, широко загадывая обо всей России, о ее славе и могуществе, при виде дырявой кацавейки и старых порток, через которые сквозило маленькое, худощавое тело ребенка, он нервно тряхнул головой и, достав из кармана несколько серебряных монет, бросил их в лапоть.