Яйца всмятку (СИ) - Соль Мари - Страница 63

«Я тебя люблю! Я тебя очень люблю», — собирался сказать.

Но Оля шмыгнула носом и добавила:

— Он нашёл себе какую-то куклу Барби.

— Кто? Оль, кто? — попытался я вникнуть.

Из бессвязных речей и ответов на мои вопросы, я сложил в голове такую картину. Её муж нашёл себе любовницу и жил на две семьи уже несколько лет. В итоге у них теперь будет развод.

Эта новость меня так взбаламутила, что я не мог уснуть. И теперь это видео на её смартфоне выглядело совершенно иным. Он собирается вынести что-то, она угрожает, а он…

Вот об этом я думать не смел. Мне нельзя! Я — никто. Я всего лишь коллега. Товарищ. И друг, я надеюсь. После такого, я же имею право называться её другом?

Утро раннее, или не очень. Я смотрю на часы. Н-да! Проспал почти до полудня. Со мной такого не случается обычно. Спал на диване в гостиной. Кто-то прикрыл дверь. Наверно, я сам? На смартфоне послание.

Анечка. Пишет:

«Как там Ольгонька Викторовна?».

Ольгонька Викторовна. Я смеюсь про себя! У Ольгоньки Викторовны сегодня похмелье. Я оставил на тумбочке возле кровати таблетки от головы, аспирин и стаканчик с водой. На случай, если она вдруг проснётся.

Вдруг… Мой слух различает два голоса. Женских. Я замираю, прислушиваюсь. Ну, точно! Из кухни. Из нашей.

Встаю, бросив взгляд на своё отражение в стёклах серванта. Кто это может быть? Ольга и мама? Навряд ли. Но это действительно так.

Я вижу обеих, когда встаю в проёме кухонной двери:

— А…

— А вот и он! — восклицает мама, одетая в шаль и встаёт мне навстречу, — Коленька, милый, мы не стали тебя беспокоить. Какой же ты у меня молодец, что положил Оленьку в спальне. Только выговор тебе за то, что меня не разбудил!

Я ловлю Олин взгляд. Она выглядит… Чёрт возьми! Она даже с похмелья чрезвычайно хороша. Волосы причёсаны, лицо, умытое от макияжа. И такая домашняя, нежная. На ней вижу мамин халат.

— Оля сказала, что приехала ночью. А ты мне даже не сообщил ничего! — продолжает мама разглагольствовать и тыкать в меня ладошкой.

Я хмурюсь, пытаясь поймать нить её мысли:

— А… Да! Мы решили тебя не будить, Нют! Вот, Оленьку встретил и уложил её спать.

— Молодец! — отвечает мамуля, — Я вот сейчас пирогов напеку! Будем кушать.

— Да нет, тёть Нют, что вы, не нужно! — неожиданно Оля встаёт. И это обращением к моей матери «Нюта» выбивает меня из колеи. Ведь только я могу к ней так обращаться, — Мне же нужно со своими повидаться ещё! Я сейчас пойду, наверное?

— Ой, да как же? — всплёскивает мама руками.

— Но я приду вечерком, к вам на ужин, — улыбается Оля.

И это действует на маму благотворно. Она улыбается, гладит Олины руки и восклицает:

— Ох, как же ты выросла! Совсем уже взрослая стала. А была манюхонькая!

Вырвавшись в спальню, Оля истово шепчет:

— Она решила, что я какая-то другая Оля, по всей видимости? Ну, я подыграла, конечно! А ты почему… Ты… Она тебя Колей зовёт?

Я опускаю глаза:

— Я… потом объясню. У неё… нарушение памяти.

— Что? — удивляется Ольга.

— Ну… там диагноз длинный такой, — я машу рукой, — Это давно.

— Почему никогда не рассказывал? — Ольга замирает со своим платьем в руках.

Я смотрю на неё:

— Потому.

Вижу, как она морщится от боли. Ведь сейчас, наверняка, любой, даже самый простой мыслительный процесс, причиняет ей боль.

— Ты аспирин выпила? — вопрошаю я.

— Выпила.

Вижу, стаканчик на тумбе пустой.

— Ген, — шепчет Ольга, — Ну, ты так и будешь стоять? Я вообще-то хотела переодеться.

— А…, — отпускаю кивок.

Оставив её одну в своей спальне, я хочу запереть её. Заколотить эту дверь гвоздями! Замуровать её там, чтобы оставить на веки вечные. Чтобы только мне одному можно было входить и видеть её. Но ведь так не получится? Нельзя быть любимым насильно. Как и нельзя разлюбить.

На сей раз вызываю такси к своему дому. Стоим на улице с Олей. Предлагаю ей сигарету. Она морщится. Я усмехаюсь:

— А вчера ты смолила, как шпалоукладчик!

— Ой, Ген! Не напоминай, — трёт виски, — Мне так стыдно.

— Прекрати. Обошлось же? Никто не видел. И домашние думают, что ты у подруги осталась.

Она поднимает глаза:

— Спасибо тебе, Ген! Ты… ты — настоящий друг.

В глазах у неё вижу слёзы. И это… так красиво.

«Ну, ладно», — думаю, провожая её взглядом, когда такси подъезжает к подъезду, — «Хоть так. Теперь я официально признанный друг. И это уже чего-нибудь, да стоит».

Глава 45

Валера

Этот день начинался, как самый обычный. Я принимал пациентов, планировал вечером встретиться с Олей. Для этого даже придумал очередную отговорку для Поли, сославшись на дочь.

А потом, после обеда… звонок.

— Агата в больнице! — только и смогла сказать Лиля.

Больше я ничего от неё не добился. Она плакала, была не в себе. Я отпросился. Помчался туда.

Наша дочка — аллергик. Есть много того, на что у неё аллергия. Но самая сильная — на арахис! Даже крошка которого, добавленная в еду, может спровоцировать отёк. Дважды в жизни у неё был отёк Квинке. Один раз она чуть не умерла! Из-за чего Лиля винила себя, на чём свет стоит.

Но в те времена Агата была ещё мелкая. Могла стащить со стола что-нибудь. Она не знала, что ей нельзя. Просто видела, что другие дети едят и обижалась. Думала, мы запрещаем, потому, что не любим её! А потом она выросла и стала сама следить за своим рационом. Лиля составила ей полный список продуктов. Агата у нас очень самостоятельная девочка, и мы как-то привыкли к этому и расслабились. Получается, зря…

В больнице я выяснил у врача, что она съела арахисовый батончик. Просто взяла и съела его! Это стало для меня настоящим шоком. Моя дочь не могла… Но тем не менее, она это сделала! И даже оставила упаковку от искомого батончика лежать рядом с рюкзаком на подоконнике. Где её и нашли одноклассники. Уже в таком состоянии, из-за которого скорая мчалась, семафоря огнями, боясь не успеть.

Сейчас она в реанимации. Я — врач. Так что мне разрешили быть там. Рядом с ней. Я стоял за дверьми. А Лиля сидела на стульчике возле дверей и качалась, обнимая себя руками за плечи.

Теперь угроза уже миновала. Нашу дочь скоро переведут в обычную палату. Но сейчас она пока без сознания. Я, кажется, тоже…

Не могу взять в толк, почему? Почему она так поступила? Для неё — съесть арахисовый батончик, равносильно тому, что покончить с собой. Вот так просто! Другим приходится резать вены, падать с крыши, закидываться энной долей снотворного. А ей — просто съесть то, чего есть нельзя. Неразделённое чувство? Или бунт против общества? Возможно, её гнобили в классе, а она не делилась этим с нами?

Догадки мечутся в голове, как снежинки. Я стою возле окна, за которым сейчас идёт снег. Агатка так любит снег! Но сейчас моя дочка не видит его. И мне остаётся надеяться, что скоро её глазки откроются, и она снова сможет смотреть…

Который час? Вспоминаю про Ольгу. Чёрт! Чуть не забыл. У нас же сегодня свидание. Уже вечер. Пять часов. Нужно бы ей позвонить?

Набираю.

Ольга снимает трубку, её голос даже так, дистанционно, действует на меня успокаивающе. Кажется, что всё хорошо и это всё… И больница! И Лиля, рыдающая в носовой платок, как будто дочка уже умерла. И Агата, личико которой так сильно распухло, что её не узнать… Всё это мне померещилось! Вот сейчас я открою глаза, и всё будет, как раньше.

— Валера? — звучит её голос.

— Да, Оль, это я, — говорю обречённо.

— Валер…, — отвечает она, — Что случилось?

По голосу слышит. Какая же она чуткая женщина, чёрт подери! И как же обидно, что я не могу…

Я вздыхаю, прислоняюсь лбом к холодному стеклу, надеясь, что оно приведёт меня в чувство:

— Оль, сегодня у нас не получится встретиться. Я позвоню, отменю ресторан, — ощущаю, как мой голос становится глуше и ниже.