Космос.Today III (СИ) - Капба Евгений Адгурович - Страница 8

— Ломовая Сорока, — сказал Палыч.

— Восьмой, Девятый, Десятый экипажи, ваша задача — поддержать атакующие действия Сороковой центурии Четвертой когорты! Штурм подземного объекта! — раздался голос Славина. — Принимайте координаты.

— Ненавижу подземелья, — вздохнулаРаиса.

— Подзе-емная дро-о-о-о-очь! Волшебный Восто-о-о-о-о-ок! — пропел Палыч.

— ВАНЯ!!! — хором рявкнули мы все, и Раиса сначала удивленно вытаращилась на нас, а потом рассмеялась.

* * *

доктор Ливси

Глава 4

Мы возвращаемся с учений

«Всякий солдат должен знать свой маневр!» — так говорил Суворов, и так за ним повторял Верхотуров.

Звучит красиво, но на практике это означало, что мы — Восьмой экипаж — в ходе этих самых двухнедельных общевойсковых учений торчим где-то в зарослях папоротника или посреди прерии под светом трех светил и ждем черт знает, чего. А потом мчимся, как умалишенные, по заданным координатам и кого-то там спасаем.

В основном спасали условно, но дважды все было очень серьезно: один раз вытягивали «Смилодона» из грязевой ловушки — ямы с горячей жижей — и залечивали ожоги экипажу; второй раз — штопали варяга, которого посекло осколками от рухнувшего БПЛА. Ему повредило трубки подачи гелиокса, и он надышался метаном и прочей гадостью, которой полно в атмосфере Убахобо. Бывает, что и доспехи не спасают…

Но реально летальных случаев у нас не случилось, и это была просто милость Божья, на самом деле. Потому что, помимо игрищ в «настоящую» войну, никто не отменял местных условий: землетрясений, гейзеров, селевых и лавовых потоков, гигантской хищной флоры…

Что там за такой великий замысел у Верхотурова был, и получилось ли в итоге слаживание, и что они слаживали, а что — складывали и что — вычитали? Сие нам было неизвестно. Мы просто делали свою работу, сэр! Катались, бегали, таскали, лечили, стреляли и снова катались и бегали. В общем-то, этим и занимается медицинская эвакуация, так что ничего удивительного.

Удивительно было ночевать в полевых условиях. Удивительной оказалась сама «ночь» на Убахобо! Семьдесят земных минут темноты — вот и весь краткий период за двадцать восемь часов местных суток, когда три светила давали нам отдохнуть от их яркого света. Еще примерно полчаса господства Раномандри добавляли в нашу жизнь мягких синих сумерек, а все остальное время на Убахобо царил яркий день с разноцветными небесами.

— Конец света! — сказала Раиса, глядя на ночное звездное небо.

Природа в этот момент замирала в шоке. Переставал шевелиться и чавкать хищный лес; хрючилы, мяучилы, ползуны и прыгуны — все представители загнобленной растениями фауны жались к друг другу и тряслись от страха. На Убахобо становилось тихо! И это было обалденно.

И, конечно, командование засрало нам эти недолгие минуты покоя…

— ВО-О-О-О-ЗДУХ!!! — заорали в интерком, и меня как ветром сдуло с открытого места.

Этот крик у меня уже въелся в подкорку еще со времен курсов экстремальной журналистики! Чаще всего он обозначал атаку беспилотников — и теперь никаких исключений не было. На нас сыпались «сбросы», слава Богу — с краской. Грохотали светошумовые гранаты, кто-то уже орал:

— Правая нога! Триста! Жгутуюсь са-а-ам! — и я бежал на голос.

Пожалуй, действительно можно было говорить о том, что эти учения дались нам тяжелее, чем некоторые военные операции на Мафане. Они сбили шапкозакидательский настрой с ветеранов, это точно. Все-таки Система была и оставалась машиной — при почти бесконечных материальных ресурсах ее алгоритмы работали без изменений, а то самое пресловутое самообучение, которое якобы отличает искусственный интеллект от обычного компьютера представляло собой адаптацию одних и тех же действий под изменяющиеся условия. Ничего нового!

Система всегда выполняла одну и ту же задачу: обезвредить и взять в плен как можно большее количество людей. А смерти и травмы становились лишь побочным эффектом, необходимым злом. И ветераны, которые сражались уже долгие годы, к таким поблажкам от врага привыкали!

Те ребята на «Ломоносове», из вирткапсул, воевали совсем по-другому. Их задачей было как раз условное уничтожение живой силы и техники, в их распоряжении имелись ограниченные средства, часть из которых попросту отыгрывалась и не имела материального воплощения. Но воевали они с выдумкой, страшно, и потери наносили тоже — страшные. Медэваки не всегда успевали, и большая часть условно убитых приходилась на артиллерийские, авиационные и БПЛА-удары. Сказывалась роковая привычка к плотным построениям — очень удобным для того, чтобы укладывать штабелями наступающих роботов.

Да, наши истребители и специалисты ПВО прикрывали небо, они были такими же участниками учений, как и мы. Но авиаторам тоже приходилось заново привыкать работать против людей — а это совсем не то же самое, что гасить рои дронов, которые летят бестолковой тучей и пуляют шокерами…

Экспедиционный корпус потерял около двенадцати процентов личного состава условно убитыми, в том числе — семь экипажей медицинской эвакуации почти в полном составе… Условно раненых оказалось как бы не в три раза больше, но тут погрешность была гораздо серьезнее: наверняка доспехи взяли бы на себя львиную долю повреждений, небольшие пятна краски не могли служить стопроцентным показателем наличия травмы.

Тем не менее, задача нашим экспедиционным корпусом была выполнена, подземный комплекс и местность на сорок километров вокруг — зачищены от противника. Мы победили, но никто не радовался, все мрачно рассматривали синюю краску на бронепластинах своих товарищей и бортах техники. Легионеры были подавлены.

Нас вздрючили. В реальности мы умылись бы кровью, вот и всё.

Двенадцать процентов — это значило, что умер каждый десятый. От примерно двенадцати тысяч легионеров и еще пары тысяч иммунов — это около полутора тысяч человек! Если раненых получилось бы даже не сорок процентов, а в два раза меньше — это все равно две, три тысячи человек! Да, кое-кого мы — экипажи Отдельного эвакуационного отряда — могли поставить на ноги на месте. Другим помогали товарищи, и наше вмешательство не требовалось: все-таки медицина у рефаим и без нанитов была на очень высоком уровне, а доспехи чинились буквально «на коленке», главное — вернуть герметичность. Но раненые — это потеря боеспособности, это отсутствие плеча, которое может поддержать товарищей, падение скорости передвижения, необходимость оставлять охрану, дробить силы и прочее, и прочее, и прочее…

Пока мы сворачивались и покидали полигон, легионеры, центурионы, трибуны обсуждали учения постоянно, в любую удобную минуту. Прокручивали ситуации в бою раз за разом, прикидывали, как поступить было бы эффективнее и правильнее. Кажется, именно для этого Верхотуров и устраивал подобные встряски. К чему он готовился?

Хороший вопрос!

* * *

Экспедиционный корпус Русского Легиона отходил к Яме настороже. Мы вроде как покидали театр боевых действий, и, согласно вводной, на протяжении всей дороги до столицы Убахобо нас могли подстерегать разрозненные отряды народных мстителей, БПЛА, фугасы на эстакаде… Потому двигались несколькими путями, чтобы не растягиваться в громадную колонну. А еще — наконец-то включился «аналоговый режим». Командование посчитало это хорошей задумкой — отработать взаимодействие подразделений на марше без электроники.

И да, теперь у нас на броне торчали наблюдатели, а на командирских машинах подразделений — сигнальщики. С красным и белым флажками! Самым опытным в этом плане у нас оказался Палыч, так что его отправили наверх, на броню. Он ведь и на земле служил водителем, в Чехословакии. Ему эти флажки были — как два пальца об асфальт. Так что за рулем его сменил Багателия, а мы с Барухом и Раисой проводили время в десантном отсеке.