Космос.Today II (СИ) - Капба Евгений Адгурович - Страница 12

— Идеалы нам близки, — просипел Длябога, старательно подражая Высоцкому. — Первым — лучшие куски! А вторым, чего уж тут, он все выверил — в утешение дадут кости с ливером!

Бляхер покосился на него неодобрительно, но ничего не сказал.

— Вернемся на «Ломоносов» — закажу себе винтовку новую, — сказала Раиса. — У «вала» дальности не хватает. И кучность очень средненькая. И ладно, когда без шлема, там вопросов нет, но бинокулярное прицеливание через забрало — настоящее извращение! И не смотри на меня так, Иван, если ты думаешь, что я не знаю, что такое настоящее извращение, то ты глубоко ошибаешься!

— Ора, а я и забыл, что Палыч у нас — Иван! — рассмеялся Багателия, который тоже проснулся и теперь лежал на койке, закинув руки за голову.

Он встал, с хрустом потянулся, огляделся и сказал:

— Так, закончили халам-балам, разбирайте гранаты, проверяйте снаряжение и — сидим ждем. Кто умеет молиться — молитесь, остальные — не мельтешите.

— Папа! — Барух поднял глаза к потолку. — Помоги нам всем, а? Мы очень постараемся не убивать невиновных, будем вытаскивать и лечить всех, кого сможем и вообще — оставаться хорошими детьми. Если мы все переживем эту операцию, я обещаю, что, вернувшись на «Ломоносов», извинюсь перед Фаечкой, хоть она и дура, и без-воз-мез-дно, то есть — даром, помогу трем первым встречным!

Раиса посмотрела на него и повертела пальцем у виска, Палыч перекрестился, а я стал читать единственную молитву, которую знал на ассирийском языке — ей научил меня дед:

— Абун д’вашмайа, ниткаддаш шмах, тэтэ малкутах, нэвэ сэбйанах эйхана д’вашмайа ап б’ар’а…

— Это чего, на рефаимском? — удивился Палыч. — Чего ты там бормочешь?

— Да нет, «Отче наш», но только на ассирийском… — ответил я, когда закончил.

— Ну, и читал бы по-человечески! Капец какой-то. Не Восьмой экипаж, а Четвертый интернационал, самый настоящий, — фыркнул Длябога.

В интеркоме в этот момент зашипело, и бодрый голос полковника Фролова из Третьей когорты, который руководил операцией, произнес:

— Добр-р-р-рое утро, Вьетнам! Начинаем через пять минуточек! Помните — с эльфами аккуратно, в остальном — дадим железным гадам просраться!

Поезда начали тормозить, и мы ухватились кто за что горазд — четыреста километров в час — не шутки, все, что было не закреплено — взлетело в воздух, недопереваренная еда подступила к горлу… Но уже через несколько секунд поезд остановился, двери вагонов разъехались в стороны, и раздался громовой клич, единый для комуняк, долбославов, булкохрустов и нефоров.

— Ура-а-а-а-а!!!

Русский Легион шел в атаку. А мы — шли следом, чтобы спасать тех, кто упадет по пути.

* * *

Работы было очень много. Система сопротивлялась ожесточенно, после успешного взятия подземного комплекса на окраине Фиалофаны и выхода передовых отрядов на поверхность через коллекторы, подвалы, подземные парковки и технические колодцы, наступление замедлилось.

В воздухе кружили рои системных беспилотников, на улицах катались те самые белые фургоны с мощными водометами, волны андроидов накатывали одна за другой, теряя сотни и тысячи роботов, но продолжая при этом контратаковать почти без перерыва. Я так и не выбрался наружу, мы с Палычем и Раисой орудовали под землей, на универсальной платформе доставляли раненых в вагончики, туда, где дежурил неутомимый Багателия. Барух иногда ассистировал командиру, иногда брался за винтовку, если обстановка становилась угрожающей.

Штурмовики передавали пострадавших товарищей нам на руки в цокольных этажах и на развязках коллекторов — и снова поднимались наверх, воевать. И да — Палыч и Раиса тоже порой пробивали нам дорогу к поезду с помощью «валов»: одиночные андроиды просачивались вниз, даже сквозь плотный огонь легионеров. Я дважды пополнял аптечку, мы вывезли двадцать четыре бойца за пять часов боя, и трое из них отдали Богу душу. Потери Легиона казались очень серьезными: в таком же сумасшедшем темпе работали еще четыре экипажа нашего отряда!

Те из раненых, кто был в состоянии, рассказывали: штурмовые действия шли внутри четырех небоскребов, тридцатиэтажных зданий из стали и металла, между которыми имелись крытые переходы. В чем такая исключительная важность этого комплекса — пациенты судить затруднялись.

— Всякой электронной требухи там точно больше, чем людей. И вентиляторы везде гудят-гудят, гудят-гудят… — размахивал руками усатый молодой офицер из Второй когорты, у которого не было обеих ног, до самых колен.

Ноги лежали рядом, в вакуумном пакете, культи я перетянул турникетами и залил гемостатиком, а кровь усача уже процентов на десять состояла из противошокового, обезбола и стимуляторов. В его вене торчал катетер, над головой болталась гибкая емкость с кровезаменителем.

— … ничего, ничего — мы им дали прикурить, и еще дадим! Ноги? Что — ноги! Полгода максимум! — бодрился офицер. — Вот они, лежат рядом! Монастырцев, друг мой закадычный, ноги подобрал, а иначе бы что? Или пожалте в киборги, или десяток лет сверху! А так — два часа в капсуле, и обратно воевать!

Они так и делали, эти психи. У нас была очередь на медкапсулы, им плевать было на пролонгацию контракта: одного типа с татуировкой двух воронов на лысой башке, точно — из «варягов», я закидывал в капсулу за этот сумасшедший день трижды!

— Не бережешь ты себя, друг! — сказал ему Палыч, пока я бинтовал безбашенному вояке обожженные руки.

— Быть воином — жить вечно! — откликнулся этот берсерк, белозубо скалясь. — Я фургон подорвал и наших вытащил, твари четверых утащили. Руки — херня, заживут.

— Герой! — кивнул Палыч.

— Вколи мне, доктор, еще той забористой штуки, — глянул на меня герой. — Во имя Старых и Новых богов!

— Я не доктор, я парамедик, — откликнулся я.

Стыдно было признаться, но этот «варяг» бесил меня таким отношением к своему здоровью. И да, в том числе еще и потому, что я таскал его на горбу до платформы уже третий раз.

— Ты, главное, вколи, а дальше мы как-нибудь разберемся! — жизнерадостно заявил бородач. — Не жалея жахни, чтоб я до капсулы на расслабухе добрался…

Ну я и жахнул, жалко мне, что ли?

И мы снова побежали рядом с платформой, на которой, кроме «жахнутого» берсерка, бился в бреду комуняка, пускал кровавые пузыри нефор с красным ирокезом, и, будто бревна, недвижимо лежали в изолирующих носилках три «белогвардейца» — как раз из тех «дроздов», что маршировали рядом с нами во время церемонии встречи новичков на дредноуте.

Под ногами хрупали обломки бетона, искрили подбитые роботы, растекалась вода из поврежденных коммуникаций, перемешиваясь с лужами крови и машинного масла. Сверху грохотали разрывы и стрекотали автоматные очереди — но нам было плевать, мы делали свою работу, и я надеялся, что делали мы ее хорошо.

— Ора, опять этот ненормальный? — возмутился Багателия, взмахнув красными по локоть руками. — Я ему на «Ломоносове» нос сломаю, мамой клянусь! И всем медикам запрещу его лечить!

— Он фургон взорвал и четверых спас, которых железяки утащили, — пояснила Раиса, которая остановилась у дверей вагона, бдительно осматриваясь.

— Маладэц! Джигит, билят! — покачал головой командир. — Будет на «Ломоносове» на одного джигита со сломанным носом больше… Тащи его сюда, на опэрационный стол, никакой ему мэдкапсулы, так подлечим… Заставлю потом ассистировать, когда руки заживут. Он и так пятерку себе накинул за сегодня, пусть остынет уже…

Одного — на операционный стол, двоих — в медкапсулы, еще двоих — на койки, ожидать своей очереди. Эта ходка окончилась без потерь, но впереди было еще много, много таких же… Бой на поверхности разгорался с новой силой, а это значило — нам нужно обратно.

— Ну что, по водичке — и поехали? — спросил я, оглядывая друзей-товарищей.

— А энергетики есть? — спросила наша железная леди — Раиса Зарецкая, и я вдруг понял, как сильно мы втроем вымотались.

— О, бара, возьми под койкой сколько тебе надо… — прогудел от операционного стола Багателия. — И протеиновые батончики возьмите, раненым там, наверху, нужна команда эвакуации, а не ходячие мертвецы… Двэ минуты вы себе позволить можете.