Разведена! После 40 жизнь только начинается (СИ) - Грин Анна Кэтрин - Страница 20

— Он меня изнасиловал.

И произносить это было неприятно и как-то грязно. Мне как будто было стыдно за то, что это произошло со мной. Я понимала, что это типичная реакция жертвы.

— Я не поняла, что произошло. Он приехал, и все случилось… Я не помню… Не помню, как зашла в его кабинет и открыла сейф. Я не помню… Я очнулась только, когда он начал орать о том, чтобы я ничего не трогала и пистолет вернула на место.

— То есть, разрядив магазин, вы все-таки его не убили, Александра?

— Там огнестрел…

— Какой? Тяжёлый? — Вздох прозвучал в трубке, что я передёрнула плечами.

— Я не знаю, что мне делать.

— Дома сидеть. — Тихо выдохнул Марун и добавил, — я сейчас приеду.

Эти полчаса до приезда Гончарова были для меня каким-то адом. Я металась, желая залезть в ванну и с остервенением оттирать свою кожу.

Глупая какая.

Нельзя, нельзя!

Хотя, может быть, можно. Просто я даже не сталкивалась с подобным. Ни у кого у меня в окружении такого не было. И да, Рубен не был чудовищем. В том плане, что он меня не ударил, он меня не вырубил и воспользовался ситуацией. Но от этого менее ужасным его поступок не становился.

Он сделал это против моей воли, и не надо здесь рассказывать, что если это муж, то ему можно. Ему нельзя, когда жена кричит “нет”. И все это бредни экзальтированных баб, которые рассуждают о том, что если жена не дала, значит, мужчина имеет практически узаконенное право гульнуть, ну или взять её силой. Это бредни чокнутых женщин, которые говорят о том, что у нормальной бабы никогда не болит голова и она всегда готова быть со своим мужем.

Нет, не всегда.

И когда говорят: "ну что тебе жалко? Ну болит у тебя голова. Ну не хочешь ты ничего. Ну потерпи немного". Это тоже из больного.

Гончаров залетел в квартиру и огляделся. В янтарных глазах плескалось раздражение и усталость.

— Александра.

Я натянула на себя джоггеры и сидела также в блузке. Обнимала себя за плечи и согнувшись пополам в кресле. Он приблизился осторожно, аккуратно, как будто бы находился рядом с невменяемым человеком. Его ноги ступали ровно так, чтобы не задеть капли крови на белом керамограните.

— Саш. — Гончаров опустился возле кресла на корточки и посмотрел снизу вверх мне в глаза. — Поехали на освидетельствование.

— Пистолет в ванной валяется.

— Плевать на пистолет. Серьёзно, поехали на освидетельствование.

— Я в душ не сходила. — Честно призналась, и дрожь пробрала все тело.

— Плевать.

— Я не хочу залететь.

И мне показалось, что вот этот момент, когда идёт чёткое понимание, что ты не хочешь ничего общего иметь с этим мужчиной, ты боишься момента того, что вдруг окажется, что ты забеременела — он был показательным. Как бы не развернулась эта ситуация, как бы не развился у меня дурацкий стокгольмский синдром, после этой мысли я понимала, что ничего дальше не будет. Мне кажется, нежелание иметь что-то общее с человеком — это и есть конец.

— Пойдём. — Гончаров встал и постарался, не дотрагиваясь меня, оградить со всех сторон.

То есть, он делал вид, что приподнимает меня за локти, хотя между моей рукой и его пальцами оставалось расстояние в пять сантиметров. Он боялся меня. Он не знал, как я сейчас среагирую. Он боялся, что я впаду в истерику и начну кататься по полу от боли и непонимания.

Но я не собиралась ничего подобного делать. Я отдавала себе отчёт в том, что поплакать, даже если когда-нибудь я разблокирую свои слёзные железы и наконец-таки вспомню, что притворяться о том, что у меня нет сердца, уже бессмысленно, я смогу потом. Я все это смогу сделать потом.

А сейчас дрожащими руками я накинула поверх блузки короткую кожаную ветровку, схватила паспорт, телефон и ключи. Закрыла дверь.

Когда я села в машину, Гончаров отвёл глаза. Он был одним из тех юристов, которые умудрялись договариваться с дьяволом в прямом и переносном смысле. Он работал с практически всеми компаниями, с кем у нас создавались очень хрупкие отношения. Потому что умел договариваться. Он подготавливал просто с ума сходящие договоры. Я очень дорожила этим специалистом. А после того, что у нас сейчас произошло, я понимала, что вцеплюсь в Гончарова мёртвой хваткой и черта с два он куда-то денется.

— Саш, — голос встревоженный.

— Я в порядке. Я не разревусь и не ударюсь в истерику. Я в порядке. — Произнесла дрогнувшим голосом.

— Зачем он это сделал? — Марун смотрелся в зеркало заднего вида, пытаясь поймать мой взгляд.

Я пожала плечами и провела языком по зубам.

— Я не знаю. Он был одержим идеей, что нам нужен третий ребёнок. А я приехала со встречи с сыном и была немного расслабленной и размякшая. Я представить не могла, что он это сделает. Потому что если бы у меня был когда-то страх, что Рубен может такое себе позволить, мне кажется, я бы ему сразу яйца отбила. Серьёзно.

Гончаров вздохнул, и машина свернула в проулок городской клинической больницы.

— Будут не самые приятные вопросы. — Открыв дверь, произнёс Марун и опустил глаза.

— Я знаю.

Медленный шаг и боль в подреберье, как будто бы упала и что-то себе сломала.

Шаг, который отделял мою прошлую жизнь от настоящего.

Глава 22

Глава 22

Рубен.

Меня тряхнуло, подбросило, и по руке разлилась такая адская боль, что я был готов материться на всех языках мира.

И только когда меня приложило, когда меня свалило с ног, я понял, что произошло: она меня не хотела.

Она меня не хотела настолько сильно, что для неё это был износ.

У меня язык заплетался. Я хотел прокричать: «Саш, я ж тебя люблю, как ты можешь подумать, что всё произошло настолько дебильно?» Но вместо этого я орал о том, чтобы она положила пистолет, положила и успокоилась. Она не успокоилась. Она, развернувшись, ушла. И в момент поворота я увидел, что у неё по ногам стекает моё…

Меня пробило осознание, что я изнасиловал жену. Меня настолько этим шлёпнуло, что я, стискивая зубы, пытался зажать рану и давился отвращением к себе.

Я не слышал её. Я не понимал, не хотел замечать, что она меня не хочет.

Собрав остатки мужественности, которая могла сохраниться после бесчестного, гадского, ублюдского поступка, я перетянул рубашкой руку, выматерился. Больно было так, что перед глазами двоилось. Мне казалось, я даже не дойду до ванной. Накинул на плечи старый кардиган, который нашёл в самом низу гардероба. Всё заляпал кровавой лапой. И двинулся к Сашке.

— Ничего не делай. Ничего не делай.

Я действительно понимал, что всё это начал я и это моя ответственность. Я должен всё исправить так, что Саше ничего не будет угрожать.

Я должен всё исправить, а потом уже можно шагнуть с небоскрёба.

Перебирая ногами, как пьяный, я вышел из квартиры. Осторожно на лифте спустился. Когда консьержка, выглянув, уточнила:

— А что в итоге произошло?

— Ничего! Ничего не произошло, мать вашу! Сидите и не высовывайтесь! Милые бранятся — только тешатся. Надеюсь, понятно объяснил? — Рявкнул я.

Консьержка, испугавшись меня, скрылась за дверью.

Сев в машину, я завыл, запрокидывая голову назад и стискивая зубы до ломоты. Подхватил мобильник.

— Салихов, ты где?

— О, здорово! Дома сижу.

— Салихов, я надеюсь, твои подвалы до сих пор помнят, как это шить огнестрел?

— Чего? — Возмутился старый школьный друг, а ныне хирург в одной из городских больниц.

Я понимал, что я не могу ехать ни в травму, никуда, потому что сразу возникнут вопросы, потому что сразу будет разбирательство. Менты тут как тут нагрянут.

— Что слышал. Я сейчас приеду. Пожалуйста, всё подготовь. Мне очень, очень нужна твоя помощь.

Одному Богу известно, как я доехал до пригорода и не влетел в аварию. Я в какие-то моменты терял сознание и чувствовал, что меня надолго не хватит. И когда машина остановилась во дворе у Салихова, я вывалился из неё. Но, слава Богу, в руки Артура.