Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил - Страница 40

Правительство Бахтияра он подверг критике как «незаконное, назначенное незаконным шахом и утвержденное незаконным парламентом». Однако чуть ли не в следующем предложении Базарган предложил Бахтияру министерское кресло во временном правительстве при условии, что тот откажется от притязаний на власть.

Вслед за Хомейни Базарган предложил депутатам парламента признать, что они не представляют народ, и подать в отставку. По его словам, действующая конституция неприемлема, поскольку она категорически запрещает изменять два принципа: государственную религию Ирана и монархический строй правления, а как раз последний и ликвидируется сейчас народом.

И еще примечательный момент — будущий строй в Иране он назвал «исламской демократической республикой». В такой формулировке можно разглядеть противоречие с убеждениями Хомейни, для которого «демократический» — ненавистный и запретный термин.

После выступления Базаргана участники митинга числом до сорока тысяч прошли демонстрацией по нескольким улицам.

А на другом конце города на стадионе «Амджадие» состоялся еще один митинг. Там собрались сторонники бахтияровского правительства — снова под вывеской защиты конституции. Главный лозунг этого мероприятия — «Бахтияр, не оставляй свой окоп!». Хотя стадион охраняла чуть ли не рота солдат, автомашины участников, оставленные неподалеку вдоль тротуара у стены американского посольства, застряли там на ночь — почти у всех были проколоты шины.

Можно с полным основанием заключить, что к 9 февраля 1979 года иранская монархия, просуществовавшая два с половиной тысячелетия, фактически оказалась низложенной. Ни одна из весомых политических сил, если не считать крошечные группы фанатичных офицеров-роялистов, не помышляла всерьез о возвращении на трон Мохаммада Резы Пехлеви или, скажем, его сына Резы.

Главным содержанием событий стала жестокая, временами прорывавшаяся на улицы борьба за заполнение политического вакуума, который образовался после бегства шаха. Как выяснилось, основными соперниками в этой борьбе стали не Базарган с Бахтияром и даже не вооруженные силы. Схватка пошла между клерикалами — сторонниками теократического строя во главе с Хомейни и лагерем левых сил, лагерем многоликим и разобщенным, но все же предлагавшим иранскому народу перспективу улучшения жизни на этом свете, а не в обществе гурий после смерти.

Когда вечером 9 февраля в Тегеране появились первые грозные признаки начала восстания, хомейнисты не располагали инициативой в решениях и действиях и попрежнему ориентировались на мирную сдачу позиций сторонниками монархии и Бахтияра. С другой стороны, левые силы, представленные в основном моджахедами и федаинами, сыграли ключевую роль в ускорении событий — в мобилизации разгоряченных масс на захват власти в столице и других городах.

В ходе революции левые столкнулись с огромными вызовами. Шло открытое противостояние с муллами, со злобным антикоммунизмом большинства клерикалов, с настойчивыми попытками «оградить» антишахское движение от сторонников коммунистической идеологии. Большинство сознательных элементов в левых организациях было вынуждено обходить молчанием эту травлю и делать в пропаганде упор на необходимость консолидации движения на антиимпериалистической платформе. На это их, кстати, нацеливали и «кураторы» из Международного отдела ЦК КПСС.

Такая тактика левых, их призывы к единству на почве совместной борьбы за демократию и прогресс не встречала отклика — за исключением нескольких деятелей шиитской верхушки вроде аятоллы Талегани. Открыто призывать к захвату власти во имя строительства социализма левые группы не могли, понимая, что такой подход приведет лишь к открытой конфронтации с религиозными деятелями, а затем и с массами верующих, которые слепо пойдут за аятоллами.

Когда сформированная по инициативе армейской контрразведки и САВАК «Коммунистическая партия Ирана» во главе с авантюристом Азариюном 9 февраля потребовала — явно в провокационных целях, — чтобы Базарган заранее четко определил место коммунистов в будущей республике, и пригрозила бороться за свои права, руководители федаинов предупредили в ответ, что народ не должен поддаваться на обманные маневры «проамериканских компартий».

За событиями никак не уследить. Когда в полночь должен был начаться комендантский час, в казарме хомафаров при учебном центре на авиабазе Доушан-Тепе в тегеранском районе Фарахабад вспыхнули беспорядки.

Как рассказывали потом очевидцы, стычка началась в результате спора сторонников исламской республики с монархически настроенными военнослужащими, и поводом послужил показ по телевидению записи репортажа о прибытии Хомейни в Иран. Наблюдавшие за авиатехниками гвардейцы вызвали подкрепление, и на десяти грузовиках в Фарахабад было срочно направлено подразделение гвардии. Это заставило хомафаров прекратить споры и занять общую оборону в казарме. Территорию гарнизона оцепили снаружи.

Впервые с сентябрьского объявления чрезвычайного положения правила комендантского часа нарушались в таких масштабах. Людей, скандирующих лозунги, на улицах оказалось столько, что казалось — кричит сам город. Толпы устремились к резиденции Хомейни. По пути их встретили пикеты гвардейцев, открывшие огонь, были убиты три человека. Добравшись до комплекса «Рефах», сотни тегеранцев потребовали, чтобы хомейнисты объявили, наконец, о начале джихада и обеспечили население оружием.

Пока приближенные аятоллы уговаривали народ разойтись и не давать армии повода к расправе, дело революции взяли в руки федаины. Больше восьми тысяч вооруженных боевиков направила эта организация на помощь восставшим, и вокруг авиабазы завязался настоящий бой, в котором к утру погибли не менее шестидесяти человек. Выстрелом в грудь был убит ближневосточный корреспондент Los Angeles Times Моррис, среди раненых оказался и фотокорреспондент агентства France Presse.

Не спали в ту ночь и мы. Но пробираться сквозь патрули в далекий район Фарахабад было нельзя: присутствие советских граждан на том месте, где иранские коммунисты превращали беспорядки в вооруженное восстание, могло стать козырной картой в руках врагов как Ирана, так и нашей страны.

Пятая глава

Восстание

10 февраля 1979 года

Какая ирония! В городе, охваченном народным восстанием, газеты рассуждают о «тупике революционного движения». Утренняя Tehran Journal сфокусировала внимание не на сути событий, а на мнении деятелей, не игравших заметную роль в событиях последнего времени, и выступила с любопытной редакционной передовицей:

Вопрос «Монархия или республика?» завел иранскую революцию в тихую гавань. После периода драматического взлета: отъезда шаха, возвращения Хомейни и провозглашения временного правительства — темп движения заметно снизился.

Два главных противника выступили с речами, которые ненамного продвинули нас вперед. Даже демонстрации в минувший четверг были относительно слабыми. Возбуждение стихает. Волна революции бьет в твердую стену, медленно размывая ее, но даже близко не доходя до разгромного конца. Стену отличий привычной монархии от загадочной республики быстро не разобьешь, как показывает нынешнее снижение темпа. Ни Бахтияр, ни военные этого допускать не собираются.

А силы оппозиции показали впервые, что у власти улицы есть предел, приняли это и перешли к медленному закулисному давлению. Вчерашняя речь Базаргана показала, что он, возможно, будет действовать по-своему, а не под полным контролем Хомейни, что он может оставить дверь открытой для компромиссов и секретных переговоров.