Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил - Страница 27

Перехватив по пути с демонстрации бутерброд, спешу в корпункт слушать дневной выпуск новостей по радио. Над головой беспрерывно гудят военные вертолеты (и сразу возникает мысль: не забыть бы передать в Москву сообщение, что рабочие вертолетносборочной промышленности пригрозили начать забастовку, потребовав выгнать с предприятий американских специалистов и не использовать вертолеты в «антинародных целях»).

По радио — поток новой информации. Едва успеваю записывать передачу на магнитофон и одновременно составлять телеграммы в редакцию.

Во-первых, правительство обнародовало заявление: с завтрашнего дня на основании закона о военном положении в Тегеране запрещаются все демонстрации и собрания без предварительного разрешения властей. Добавило строгости и коммюнике военной администрации. В нем Рахими пригрозил, что власти уполномочены принимать самые жесткие меры в отношении недозволенных собраний и шествий, «поскольку оппортунистические и подрывные элементы в последнее время злоупотребляли хорошим отношением к ним со стороны сил безопасности, устроив ряд вредоносных демонстраций и акций, нарушающих спокойствие населения».

Во-вторых, диктор зачитал текст нового послания Бахтияра к Хомейни. По словам премьер-министра, если в его распоряжении будет необходимое время, он сможет осуществить свою программу, «включающую все цели, за которые в годы угнетения и преследований выступали Вы, другие борцы и павшие мученики». Назвав аятоллу «великим духовным вождем», Бахтияр указал, что для него будет «великим счастьем» посетить его. Но (и в этом «но» скрывается главный смысл послания), глава кабинета просит Хомейни отложить возвращение в Иран, которое «вследствие разнообразных агитационных акций и бунтарского духа среди групп сторонников и противников режима приведет к пертурбациям, способным помешать осуществлению программы правительства».

Отдельным абзацем в этом документе идет завуалированная угроза: «Если же по возвращении Вы объявите о сформировании политической организации, бросающей вызов конституции, то, несомненно, поставите правительство в весьма опасное положение, за последствия которого я не желаю нести ответственность».

Бахтияр впервые назвал 25 лет правления шаха (назначившего его премьер-министром) «годами деспотизма, абсолютного зверства и полного разложения», но пригрозил, что еще хуже этого времени может стать смута, которая возникнет, «если какие-либо перемены в режиме будут происходить не в мире и спокойствии, не на основе принятых во всем мире демократических традиций».

Судя по посланию, народная революция пугает ренегатствующего либерала даже больше, чем возвращение лидера духовенства. С Хомейни он еще надеется найти общий язык, и со старыми друзьями — уполномоченными аятоллы в Тегеране — поддерживает самые тесные контакты.

26 января 1979 года

Хомейни не прилетел, хотя упорные слухи о его возвращении именно в этот день ходили по городу. Вместо этого он продиктовал из Франции по телефону послание, в котором подтвердил отсрочку своего вылета на родину и подчеркнул, что не вступит ни в какие переговоры с «незаконным» правительством Бахтияра.

Послание было оперативно размножено и расклеено по городу. Оповестить все население столицы агенты Хомейни на смогли, и с утра на улицы хлынул народ. Несмотря на вчерашние угрозы правительства и военных по поводу демонстраций и митингов, десятки тысяч горожан отправились встречать аятоллу.

Подвожу на машине к центру города немолодую женщину в черной чадре. Настроена она весело:

— Все три зятя с моими дочками пошли, а я что же? Оставила внучку и тоже двинулась, как все. Но только Господин не приедет. Что он, в своем уме — ехать на верную гибель?

Часам к десяти пересечь на машине улицу Шах Реза, по которой на запад в сторону аэропорта идут сплошные толпы, уже невозможно. Иду пешком. Но когда до Тегеранского университета остается всего с полкилометра, навстречу толпе бросаются молодые люди:

— Дальше не ходите! Военные открыли огонь у университета!

Впереди слышны отрывистые одиночные выстрелы и очереди, бегут прочь женщины и дети. Постепенно толпа редеет. Подхожу к женщине, которая только что подбежала, запыхавшись, со стороны университета. Она рассказывает:

— Все было так быстро… Вот только что мы кричали: «Смерть Бахтияру!», как вдруг вижу: рядом со мной на асфальте лежит паренек в очках, а под головой у него — лужа крови.

По словам очевидцев, убито больше пятидесяти человек. Войска к университету были стянуты с раннего утра, причем состояли они в основном из унтер-офицеров гвардии, а не рядовых солдат.

Несмотря на усиленные патрули, размещенные на южных окраинах Тегерана, многие смогли добраться до пригородного кладбища Бехеште-Захра, где начался стихийный митинг. По мере того как поступали сообщения о расстрелах, митинг становился все более бурным. Пик выступления случился, когда на кладбище появились несколько человек, предъявивших толпе мешочки с какой-то кровавой массой. По их словам, это были части внутренностей доставленных в морг жертв столкновений около университета. Процедуру захоронения этих мешочков описать не могу — я там не был, но свидетели говорили о каком-то безумии, охватившем присутствовавших.

Момент перехода шахской реакции в наступление уловили и в лагере левых сил. На расстрел толпы члены радикальных группировок решили ответить силой. Группа молодежи обстреляла в Тегеране армейский грузовик, ранив восемь находившихся в кузове солдат.

Вечером подвожу итоги. По официальным данным, в столице убиты 15 и ранены 150 человек. Среди пострадавших оказался и мой коллега из Los Angeles Times Дон Шанче, которому сломали ногу в толпе, ринувшейся прочь от выстрелов.

Столкновения произошли и в других городах. В Тебризе убиты 10 и ранены 25 человек, арестовано больше шестисот, причем у четырехсот из них полиция и военные изъяли холодное оружие: мотыги, косы и топоры. О жертвах корреспонденты сообщают из Казвина, Хорремабада, Парсабада.

Ночью военные власти арестовали пятерых тегеранских журналистов. Им предъявлено обвинение в подстрекательстве к антиправительственным акциям во время выступлений на кладбище Бехеште-Захра.

27 января 1979 года

Утром, только поднявшись, звоню в канцелярию аятоллы Талегани, чтобы узнать, состоится ли массовая демонстрация по случаю годовщины со дня смерти пророка Мухаммеда и почитаемого иранскими шиитами имама Хусейна. Как быть с запрещением собраний и шествий военными властями? Не станет ли вчерашняя расправа над мирными тегеранцами у ворот университета поводом для отмены шествия?

Секретарь аятоллы успокоил. По его словам, духовенство получило от военной администрации официальное разрешение на организацию традиционных траурных процессий.

Рано утром, до появления на улицах участников религиозных шествий, к Тегеранскому университету были направлены пожарные команды, которые струями из брандспойтов пытались смыть следы крови с тротуаров и мостовых. Полностью скрыть эти следы не удалось: утренний морозец превратил эти места в наледи. Днем горожане усыпали бурые пятна грудами алых гвоздик.

Военная администрация предупредила по радио, что силы безопасности не допустят проникновения в ряды траурной процессии «оппортунистических и подрывных элементов» и будут строго следить за соблюдением порядка. Но следить за этим военным пришлось только с вертолетов, потому что с первых утренних часов шествие стало принимать непредвиденно широкий масштаб, и армейские патрули были вынуждены убраться с перекрестков. Место военных заняли группы молодежи, которые регулировали движение.

Религиозная процессия, как можно было предвидеть, переросла в политическую. Над колоннами участников, число которых, по прикидкам, перевалило за миллион, поднялись плакаты: «Да здравствует исламская республика!», «Слава Хомейни!», «Независимость, свобода, исламская республика!» Особенно много оказалось матерчатых штандартов с вытканными на них цитатами из Корана — шествие все-таки организовывали муллы, и повод для него был чисто религиозный.