Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил - Страница 18

12 января 1979 года

Сегодня, как и каждое утро с 20 декабря, несколько студентов-добровольцев прошли мимо молчаливо наблюдавшего оцепления к административному зданию Тегеранского университета и поставили кастрюли с горячей пищей на порог у массивной стальной двери. Через несколько минут два небритых преподавателя забрали еду внутрь. Этого провианта хватает на день семидесяти вузовским преподавателям, которые проводят там тахассон, пока солдаты нарушают традицию неприкосновенности университетской территории. Профессора протестуют не только против этого нарушения, но и против «политики молчания и пассивности со стороны вузовской администрации, назначенной военным режимом и покорной ему».

В запутанной обстановке этих дней очень трудно сказать, с каких идеологических позиций выступают ведущие представители иранской интеллигенции. По сообщениям газет, они отстаивают академическую свободу, но в то же время очень сдержанно относятся к «безудержному движению мулл», как многие университетские преподаватели называют активизацию оппозиционного духовенства. Так или иначе, главная масса телеграмм поддержки и солидарности с тахассоном поступает в университет из США — там наконец проснулись поборники прав человека.

А в Вашингтоне решили публично порвать с шахом. Государственный секретарь Вэнс в интервью заявил: «В будущем Иране шах не сможет играть какой-либо роли».

Чтобы признать эту истину, не надо быть провидцем. На шахе поставлен крест. Но вот вокруг дальнейшей судьбы Ирана за океаном продолжается грызня. Хайзер шлет из Тегерана донесение за донесением, утверждая, что сдерживать генералов больше нет возможности и «военная альтернатива» становится все более реальной. В лучшем случае, указывает американский эмиссар, ему удастся удержать нескольких иранских военачальников от участия в путче, который непременно провалится, и США окажутся в абсурдном положении.

На основании донесений Хайзера министр обороны США Браун и советник президента Бжезинский настаивают на поддержке крупномасштабного и жестокого военного переворота. С ними не соглашаются посол Салливан и госсекретарь Вэнс. Салливан санкционировал встречу одного из сотрудников посольства с аятоллой Бехешти, которому была предложена сделка: Соединенные Штаты дадут гарантию нейтралитета военных, если Хомейни призовет бастующих вернуться на работу, прекратит демонстрации и даст Бахтияру возможность управлять страной. Бехешти ответил, что Хомейни не станет вести никакие переговоры, пока шах не отречется от престола — только тогда прекратятся забастовки и демонстрации — и заявил, что госпереворот не имеет шансов на успех.

В итоге в Вашингтоне по-прежнему царит сумятица в мнениях о политике в отношении Ирана.

Если в столице этот день прошел относительно спокойно, то в провинциях страсти бушевали по-прежнему. В столкновениях в Хосейнабаде около Исфахана убит агент САВАК, дом другого саваковца сожжен в Сардаште. В деревне Сейдун около Изе убиты семь человек, в числе которых оказались начальник жандармского участка, два сержанта и рядовой. В Чалусе и Фаса — по два раненых. В Реште состоялись массовые похороны солдата, застреленного командиром за отказ открыть огонь по демонстрантам.

Не унимается и монархическая реакция. В Хорремабаде устроен погром, участники которого в знак поддержки шаха сожгли школу и больницу.

Вечером комендантский час начался с забавного эпизода. По Тегерану прошел слух, что на лунном диске должно появиться изображение Хомейни. И вот, несмотря на заявление находящегося под домашним арестом аятоллы Рухани о «диком суеверии» распространителей подобных слухов, тысячи горожан высыпали на крыши и уставились на небо.

13 января 1979 года

Суббота — начало рабочей и учебной недели после мусульманского выходного дня. С утра по решению властей должны были открыться высшие учебные заведения. Военным подразделениям был отдан приказ не вмешиваться, и иранская интеллигенция воспользовалась этим шансом на проведение большой манифестации.

Ни о какой учебе речи не было. По городу пошли колонны учащейся молодежи и преподавателей. Впервые я услышал в них песни, рожденные революцией. Почти каждая колонна пела свое. Двигаясь вдоль рядов, я успеваю уловить отдельные строчки:

«С иранским шахом говорить о свободе — ошибка…»

«Вы убили молодых патриотов, тысячи оделись в саваны…»

«Громкими голосами мы кричим “Смерть шаху!” — поднимайтесь на правое дело борьбы с безбожником-шахом…»

Над головами демонстрантов — портреты героев антишахского движения разных лет: Хомейни, Мосаддыка, Гольсорхи, Фатеми. Молодые, разгоряченные лица. На лужайке кампуса Тегеранского университета собирается 400-тысячный митинг. Выступают Санджаби и любимец тегеранского простонародья аятолла Талегани. Они приветствуют «победу» над военными властями, которые были вынуждены пообещать вузам восстановление автономии.

Автономия автономией, но на улицах — усиленные патрули. На крыше Политехнического института — тот же солдат в каске с пулеметом. Из дальних районов столицы сообщают о стрельбе и стычках. Демонстрации и митинги проходят во всех университетских городах.

Пока интеллигенция праздновала успех, Бахтияр направился в верхнюю палату парламента — сенат и представил свою программу там. На манифестацию в университете внимания он не обратил. Воспитанная в западном духе и выступающая за демократию европейского образца просвещенная прослойка общества не кажется ему противником. Он сам почти всю жизнь отстаивал идеалы такой свободы. Бахтияра куда больше тревожит вопрос, какой путь выберет «улица», то есть те слои, которые пойдут либо за радикальным духовенством, либо за левыми силами, исповедующими коммунистическую идеологию.

Беспокойство премьера отражается в его многочисленных выступлениях. В попытке привлечь к новому правительству симпатии Запада и иранской реакции он стал упрекать даже Хомейни в том, что тот во Франции якобы «окружен марксистами». Но видно, что иранская и западная пресса не слишком верит разглагольствованиям Бахтияра о концентрации советских войск на иранской границе, о потоке контрабандного советского оружия для иранских коммунистов.

Что до окружения Хомейни, то оно прилагает массу усилий, чтобы снять с себя обвинения в принадлежности к коммунистам. Объявлено, что аятолла отклонил предложения Организации освобождения Палестины во главе с Ясиром Арафатом о помощи в вооруженном свержении шахского режима. Хомейнисты всегда без восторга относились к тому, что палестинские организации приняли в прошлом самое активное участие в подготовке иранских левых организаций моджахедов и федаинов, которым были далеки идеалы установления в Иране власти духовенства: они требовали социалистических преобразований.

Старейший отряд левого движения — Народная партия Ирана (Туде) — в этот день опубликовала воззвание. Ее руководители из эмиграции заявили о необходимости начать вооруженную борьбу против шахского режима, создания единого фронта антимонархических и антиимпериалистических сил, а также отмены «грабительских» договоров Ирана с западными нефтяными компаниями. Судя по содержанию, воззвание было написано под диктовку Международного отдела ЦК КПСС, который финансировал и направлял Туде.

В советском руководстве, которое спонсировало партию Туде, а позже и Организацию партизан федаинов иранского народа, не было адекватного понимания иранских событий.

Партийная верхушка, которая принимала политические решения, исходила из оценок ситуации в Иране, которые поставляли из Международного отдела ЦК КПСС. За Иран и его арабских соседей в отделе отвечали заместители заведующего отделом Ростислав Ульяновский и Карен Брутенц. Умелые придворные, они загоняли оценки в привычные идеологические рамки через лозунги, понятные членам политбюро: «антиимпериализм», «некапиталистический путь развития», «национально-освободительные движения» и т.п.