"Современный зарубежный детектив-24". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Цюча Лу - Страница 298

Регина молчала, уставившись на меня.

– Так или нет?

– Нет. Ты никогда и пальцем меня не тронул. Это правда.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты ни разу не ударил меня. Но дело не в этом, потому что, если ты только осмелишься поднять руку на меня или мою дочь, я застрелю тебя. – Она вела себя вызывающе, но так ей было легче. – Ты не ударил меня, но сделал кое-что гораздо хуже.

– Например?

Регина посмотрела на мои руки, и тут я заметил, что невольно сжал кулаки.

– Как ты назовешь свое поведение ночью? – спросила она.

– А в чем дело?

– Вспомни, что ты вытворял со мной. Я не хотела тебя, а ты все равно лез ко мне. Ты изнасиловал меня.

– Изнасиловал? – расхохотался я. – Муж не может изнасиловать жену.

Мой смех оборвался, когда я увидел сердитые слезы в глазах Регины.

Эдна смотрела на нее широко раскрытыми глазами, словно на незнакомку.

– И это еще не все, Изи. Я хотела назвать нашу дочь Понтеллой, в честь ее прабабушки. Но по твоему настоянию мы назвали ее Эдна. Ты сказал, будто тебе просто нравится это имя, но я знаю, его носила та женщина, на которой был женат твой сумасшедший друг.

Она имела в виду Этту Мэй и была права.

– Я просто хотел узнать, нужны ли тебе шестьсот долларов, и готов их достать, но теперь тебе придется попросить меня.

Регина подняла красивое черное лицо и уставилась на меня. Выждав минуту, она кивнула: почти незаметный жест – никакой благодарности.

Я одержал жалкую победу. Мне так хотелось сделать ее счастливой, но у меня нет того, что ей нужно.

Глава 7

Несколько вечеров я старался реже попадаться ей на глаза, проводил время в барах, выпивая часов до одиннадцати, и приходил домой, когда все уже спали. Мне было легче жить без лишних расспросов.

Я никогда и никому не позволял лезть в мою частную жизнь. Много раз я предпочитал получить по зубам, чем отвечать на вопросы полицейского следователя. А теперь столкнулся с молчанием Регины и ее недоверием.

По ночам мне снились кошмары: тонущие суда и падающие лифты.

На третью ночь я вовсе не смог уснуть, слышал самые тихие звуки города и начало движения по Центральной авеню. В шесть тридцать Регина встала. Через минуту в другой комнате заплакала Эдна, а потом рассмеялась.

В семь пришла няня, Габби Ли, двоюродная сестра Регины. Чрезвычайно громогласная. Это нравилось Эдне, а меня будило раньше времени.

– Уга-ва! – закричала няня. – Уги-уги-уги-ва-ва-ва!

Эдна вторила ей, вереща от восторга.

В семь пятнадцать хлопнула дверь. Регина направилась к своему маленькому «студебеккеру». Раздался звук стартера и шорох шин отъезжающего автомобиля. Габби Ли отнесла Эдну в ванную. Почему-то она считала, что детям следует менять пеленки в ванной.

Может, хотела таким образом приучить девочку к туалету.

Когда она вышла, я сказал:

– Доброе утро.

Габби Ли, крупная, хотя и не очень толстая, напоминала бочку. Более светлокожая, чем большинство белых, рыжеволосая, с явно негритянскими чертами лица, она улыбалась только женщинам и детям.

– Вы сегодня дома? – спросила она меня, хотя именно я платил ей деньги.

– Это ведь мой дом, не так ли?

– Голубка, – так она ласково называла Регину, – хотела, чтобы я сделала уборку. Вы будете мне мешать.

– Это ведь мой дом, не так ли? – повторил я.

Габби Ли осклабилась.

Я пошел в ванную, стараясь не замечать ее. В раковине лежала под струей кипятка грязная пеленка.

На крыльце меня ждала газета, свернутая в трубку и перетянутая крошечной синей резинкой. Я взял ее и заварил кофе в старом кофейнике, купленном мною на третий день после возвращения из армии в 1945 году.

Джезус поцеловал меня. Он держал в руке школьный портфель. На нем были теннисные туфли, джинсы и бежевая майка.

– Веди себя хорошо и учись прилежно, – сказал я.

Он энергично кивнул и улыбнулся – так, словно его нанимали на работу. Выскочив за дверь, мальчик помчался по улице.

Джезус никогда не был хорошим учеником. С пятого класса его перевели в группу трудных детей. С ним учились малолетние преступники и полуидиоты. Но Киша Джонс, учитель Джезуса, уделял ему особое внимание. Поэтому мальчик каждый вечер ложился в постель с книгой.

Я налил себе кофе и сел за стол, размышляя о том, что же делать с Региной. Кто знает, может, я что-нибудь и придумал бы, если бы не заголовок в «Лос-Анджелес экземинер».

Робин Гарнет последний раз видели возле аптеки Триф-ти недалеко от «Авалона». Она разговаривала с мужчиной, на котором был плащ с поднятым воротником и широкополая шляпа стетсон. Позднее девушку нашли в четырех кварталах оттуда, в небольшом заброшенном сарае на пустыре, избитой и, возможно, изнасилованной. Газета не сообщала подробностей, а просто упоминала о нанесенных увечьях. Не оставалось сомнений, почему заметку об этом убийстве, в отличие от предыдущих, поместили на первой полосе. Робин Гарнет была белой женщиной.

Я также узнал, что Робин училась в колледже Лиги молодых христиан, жила с родителями и окончила среднюю школу в Лос-Анджелесе. Однако статья не объясняла, почему девушка оказалась в центре негритянского района.

Попивая кофе, я закурил «Кэмел» и открыл шторы, чтобы увидеть няню и девочку, как только они появятся.

Около девяти Габби Ли вышла из моей спальни с Эдной, одетой для прогулки. Я протянул к дочке руки, она радостно завещерала и потянулась ко мне, но Габби Ли не отпускала ее.

– Дай мне ребенка.

Я держал Эдну в объятиях, она схватила меня за нос. Мы улыбнулись друг другу и расхохотались.

– Нам пора, – заявила через минуту Габби Ли.

– Кажется, ты хотела заняться уборкой?

– Только когда останусь одна. К тому же сегодня прекрасный день, и ребенку полезно побыть на солнце.

Я вернул дочь зловредной бабе. Габби просияла, взяв Эдну на руки. Еще бы: такой симпатичной девочке улыбнулась бы и статуя.

Едва они ушли, зазвонил телефон. Когда он умолк, я снял трубку.

Взяв с полки Платона, я сел возле залитого солнцем окна гостиной и открыл диалог «Федон». Когда я прочел, как он умирает на каменной скамье, мои глаза затуманились. Каково же быть белым человеком, который чувствует, что принадлежит к своему обществу? Я попытался представить себе, что значит отдать жизнь из любви к родине и при этом умереть не героем на поле битвы, а преступником.

В одиннадцать сорок семь длинный черный автомобиль остановился у моего дома. Из него вышли четверо мужчин – трое белых, в деловых костюмах, и Куинтен Нейлор. Они огляделись без тени страха, хотя и оказались в центре негритянского квартала. Поэтому я понял, что это полицейские.

Куинтен повел их к моей двери. Все эти крупные мужчины были из тех белых, которые добиваются успеха лишь потому, что выше других ростом. Почти все мои боссы были белыми, очень высокими или очень толстыми. Послушания на такой работе можно добиться только подавлением.

Я встретил их у двери.

– Доброе утро, Изи, – сказал Нейлор без улыбки. – Мы пытались дозвониться. Эти люди хотели бы обсудить с вами последние новости.

– Мне надо кое-куда съездить через сорок пять минут. – Я не отступил ни на дюйм.

– Открывай, Роулинз, – потребовал мужчина средиземноморского типа, с тонкими губами, одетый в серебристый костюм.

Мне показалось, что я узнал его; впрочем, большинство полицейских слились в моем воображении в образ грубого кулака.

– Вы хотите предложить мне что-то прочитать?

– Это капитан Вайолет, Изи, – пояснил Куинтен, – начальник полицейского участка.

– Вот как! – Я изобразил удивление. – А остальные, конечно, штатские?

Вайолет был примерно моего роста, около ста восьмидесяти сантиметров. Рядом с ним, позади Нейлора, стоял мужчина на дюйм ниже, в костюме небесно-голубого цвета, с голубоватой внешностью: бледным мясистым лицом, огромными ушами и кустистыми черными бровями. Темные волосы торчали даже из ушей. Он протянул к моей двери руку, тоже грубую и волосатую.