Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1 - "eclair" - Страница 89

Равнодушие моего отца к трагедии матери Руперта не могло заставить меня жалеть самого принца или чувствовать себя виноватой перед ним. Не настолько я была добрым человеком, чтобы брать на себя отцовские грехи. Просто это все оказалось так ужасно. Я задыхалась от одной мысли о том, что один человек способен на такую запредельную жестокость по отношению к другому. О чем думал Руперт, пока выживал в этом аду? Как он вообще сумел пережить такое страшное насилие и не сломаться?

Медленно переставляя свои внезапно отяжелевшие ноги, я брела по дворцу, высматривая Тори. Как хорошо было бы, окажись она сейчас рядом с принцем. Бывало, она играла в саду с енотом, и стоило Руперту завидеть издалека ее хорошенькую русую головку, как он сразу начинал улыбаться. Принца словно успокаивало одно ее присутствие, что сейчас было ему необходимо.

Однако первым, кого я увидела, был Руперт, и он был один, без Тори. Он сидел сгорбившись на полу своей спальни, в углу, и медленно поднял голову на звук отворяемой мной двери. На первый взгляд Руперт выглядел как всегда: его лицо, гладкое, словно у дорогой фарфоровой куклы, было бесстрастным, грудь не вздымалась от сдерживаемых рыданий, а в глазах не дрожали слезы. Он просто казался совершенно неподвижным, словно уголек, случайно вылетевший из камина и теперь беззвучно угасающий на каменном полу.

По сути, принц тихо умирал здесь, в дальнем углу темного и пустого дворца. Вероятно, так же он однажды и умер бы в моей прошлой жизни: никого не зовя к себе, один в месте, где его некому найти. От мысли о такой смерти у меня пересохло во рту.

Когда он увидел, что я вошла в спальню, то опустил веки, словно не замечая меня. Он не заговорил первым, а мне нечего было сказать. Молчание между нами затягивалось.

Я осторожно приблизилась, рассматривая его усталое лицо. Когда я подошла совсем близко, то увидела, что он даже не переоделся: на дорогой ткани испачканного платья все еще можно было различить темные пятна крови и пыльные следы от ударов ногой, которыми его награждал император.

– Ваше высочество, – выдохнула я.

– Что? – проговорил он, не открывая глаз.

– Вам… вам нужно переодеться, – тихо сказала я и, наклонившись, осторожно потянула его за рукав. – У вас платье… запачкано.

– Потом, – буркнул он, закрывая лицо ладонью и стряхивая мою руку. От этого движения рукав его платья сполз, обнажая запястье, и я увидела огромный кровоподтек, расплывшийся по нежной коже. От блеска запекшейся крови я с силой прикусила губу.

Прежде я ломала голову, почему Арнульф так жесток к своей единокровной сестре Лаперте. Следовало раньше догадаться, что он просто копировал своего отца (или, точнее, того, кого считал им). Император обращался с Рупертом как с собакой, и Арнульф тоже не стеснялся ударить Лаперту ни за что ни про что.

Руперт во дворце был не просто непопулярной принцессой, нет. Отныне ситуация выглядела гораздо хуже: его положение было ничем не лучше, чем у служанки-приживалки, которую всякий мог обидеть.

Разве стоит называть человеком того, кто творит подобные мерзости? Ублюдок без морали, стыда и чести, император не только заставлял Руперта смотреть, как он истязает его мать, но бил самого Руперта. Причем я не делила с Рупертом зрение весь день! А что происходило тогда, когда он был предоставлен сам себе?

Меня трясло от ненависти к императору, а в глазах закипали злые слезы. Я задыхалась – горло само по себе сжималось от невыносимого отвращения к этому человеку.

– Ваше высочество, – снова позвала я.

Руперт в ответ дернул головой, все еще не открывая глаз:

– Ну?

Мне тяжело было смотреть на его застывшее лицо, и я опустила взгляд.

– Ваше высочество…

– Говори уже.

– Я сяду, хорошо? – Я решительно плюхнулась на пол рядом. Это было грубейшим нарушением этикета – запросто садиться рядом с особой императорских кровей, – но Руперт лишь нахмурил брови.

– Ты, я смотрю, отчаянная, – проронил он.

– Вы ведь не запретили мне сесть, – заметила я.

Он насмешливо фыркнул – видимо, моя наглость его позабавила. Я тоже испустила тихий смешок, а потом достала из кармана баночку с заживляющей мазью.

– Дайте мне свое запястье, пожалуйста, – попросила я.

– Отвянь, – мгновенно отозвался Руперт.

– Неужели не болит?

Я попыталась поймать его за руку, но он спрятал ее глубже в подмышку, отрезав:

– Не болит!

– Вранье, – заявила я.

– Правда!

– Я слышала, что если много врать, то на попе вырастут рога[10]. Будьте осторожнее.

Руперт поперхнулся:

– Сама ты все врешь!

Ну и упрямец. Я изловчилась и схватила его руку, а потом, преодолевая сопротивление, притянула к себе. Пока я мазала кровоподтек лекарством, Руперт сидел с выражением глубочайшего возмущения на лице, но против ожидания руку не вырывал.

– Это какая-то другая мазь, – капризно заявил он. – Где та, что я тебе дал?

– Эта мазь тоже довольно дорогая, – заметила я.

– И думать не смей мазать меня всякой дешевой дрянью!

Я раздраженно вскинула голову:

– А вы, ваше высочество, перестаньте хвастаться, что разок подарили мне дорогую мазь!

– Ах ты паршивка! – не сразу нашелся с ответом Руперт.

Сейчас мы с ним сидели практически нос к носу. Сохраняя бесстрастное выражение лица, Руперт вдруг глубоко заглянул мне в глаза.

– Зачем ты пришла? – хрипло спросил он.

Я отвела глаза и ответила, продолжая наносить мазь и стараясь звучать обыденно:

– Как же мне не прийти, ваше высочество? Не настолько же я безответственная, чтобы забыть о своих обязанностях! Сходила ненадолго в город и вернулась. Разве могло быть иначе?

Он покачал головой, будто в замешательстве, и пробормотал – так тихо, что я сделала вид, что ничего не услышала:

– Не видела, что ли…

На его лице читалось облегчение, что вдруг ранило меня в самое сердце. В этот момент мне стало ясно, что самым отвратительным человеком в этой истории был вовсе не Руперт и не мой отец, а я сама. Потому что не могла не признать: несмотря на ужас, через который прошел принц, и жестокое отношение к нему моего отца – я все еще… все еще…

– Ваше высочество…

…Ненавидела его.

Ненавидела за то, что он сделал с моей семьей, пусть его жестокость и была объяснимой.

Никогда не прощу.

– Простите меня, – тихо сказала я.

– За что? – спросил он, кинув на меня быстрый взгляд.

– За то, что так поздно пришла, – немного помолчав, пробормотала я.

Какой же я ужасный человек, ужасный взрослый, если испытываю ненависть к ребенку, которым был когда-то Руперт, – оставленному всеми, обреченному на страшное страдание в полном одиночестве. Что за эгоизм с моей стороны думать только о собственном горе!

– Я больше не буду уходить надолго, – пробормотала я.

Руперт странно посмотрел на меня своими зелеными глазами. Избегая его взгляда, я поднялась на ноги. У него на теле наверняка было куда больше кровоподтеков и ссадин, чем единственная рана на запястье, но попытайся я спросить о них, пожалуй, вышло бы неловко, ведь я не могла о них знать.

– Вам нужно умыться, ваше высочество, – мягко сказала я. – Позову Тори.

– Что, даже не спросишь, почему я так выгляжу? – резко спросил он.

– А разве вы ответите, если я спрошу?

Он плотно сжал губы, глядя на меня с замешательством. Я слегка усмехнулась и уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг принц поймал меня за запястье.

– Ваше высочество? – Я удивленно уставилась на него. Руперт молчал, не отпуская моей руки и глядя все тем же странным, нечитаемым взглядом.

– Вы что-то хотели сказать? – попыталась подсказать я.

Руперт разомкнул губы:

– Ты… ты пришла не поздно.

В сумерках, затопивших комнату, его глаза мерцали особым зеленым светом. Он все еще был прекрасен, будто ожившая статуя, – даже теперь, когда на нем не осталось живого места от побоев.