"Фантастика 2026-119". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Абдинов Алимран - Страница 1168

Камилла подсела ко мне, когда вода в её котелке наконец закипела. Налила две кружки — пар поднялся столбиком, чёткий, как почерк. Протянула одну мне. В кружке был чай — настоящий чай, тёмный, терпкий, с травяным послевкусием, которое отдавало родными лугами какого-то очень далёкого мира.

— Откуда? — спросил я.

— Игнара, — Камилла усмехнулась. — На прощание сунула мне в карман.

— Хранительница Пламени дарит чай.

— А что? — Камилла подула в кружку. — В её доме всегда горячо. Может, она и пьёт его постоянно. У неё ведь там ничего, кроме огня.

Мы пили молча. Чай был хороший — обжигал, но не горло; что-то в нём грело внутри, ниже грудины, как будто Игнара действительно вложила в листья каплю своего пламени. Я смотрел на Камиллу сбоку — на её мокрые ещё волосы, на тонкий шрам у виска, на капли пара, оседающие на ресницы. Она была красивая.

— Камилла, — сказал я. — То, что ты сказала Игнаре. Про клетку.

— Про красивую, золотую, с видом на океан, — она кивнула, не глядя.

— Ты сказала это ей. Не мне.

— Заметил?

— Заметил.

Она помолчала. Потом отпила чай. Потом сказала:

— Тебе говорить — стыдно. Ей — нет. Она и так знает. Она тысячу лет в клетке. Скажи я ей — «я была», она ответит — «и что». Без жалости. Без поглаживаний. Я не люблю, когда меня гладят.

— Я не глажу.

— Ты не гладишь. Ты слушаешь. Это хуже. От поглаживания можно отвернуться. От слушания — некуда.

Я молчал. Понимал, о чём она. Слушание — это форма тишины, в которой человек видит сам себя, отражённого в чужой паузе, и не всегда это отражение хочется видеть. Я тоже не любил, когда меня слушали. Я предпочитал, чтобы со мной спорили — спорить было привычнее.

— Ты была Эмиссаром Владыки Морей, — сказал я.

— Была.

— Когда тебя «использовали» — что это значило? Конкретно. Если хочешь.

Она долго молчала. Я уже думал, что не ответит — и был готов отступить, потому что молчание тоже ответ, и иногда самый честный. Но Камилла ответила.

— Меня посылали в африканские деревни, — сказала она. — В прибрежные. Я приходила одна. Босая. В простом платье. Меня пускали в любые ворота — кто откажет красивой женщине без оружия? Я шла к колодцу. Садилась рядом, как уставший путник. И ночью — отравляла воду.

— Чем?

— Чем-то, что было хуже воды. Я могла подать им то, чего они хотели больше всего. Если городу или деревни нужен был дождь после засухи — я давала дождь. Полный, обильный. И в каждой капле — отрава, которую они даже не успевали заметить, потому что были счастливы. Если они были благодарны то должны были уверовать во Владыку Морей. Если нет…

Я поставил кружку. У меня вдруг перестало хотеться пить.

— Скольких? — спросил я.

— Семь городов, — ответила она. — Я не считаю людей. Я считаю города. Цифру людей я раз посчитала — и больше не считаю. Потому что цифра не помещается в одну ночь.

Тишина. Костёр треснул, как сухой сустав. Где-то вдалеке Вин рыкнул на кого-то — коротко, по-домашнему, без злобы. Звёздный Волшебник на другой стороне костра делал вид, что курит и не слушает, но я знал — слушает. Старики всегда слушают.

— И теперь ты тут с нами, — сказал я. — После всего этого ты тут.

— Да.

— Как думаешь зачем?

Она посмотрела на меня. Глаза у Камиллы были серые, как небо перед дождём — не унылые, не пустые, а тяжёлые, с глубиной, которую нельзя было измерить ладонью.

— Потому что, — медленно сказала она, — если я уйду — я снова буду одна с этими цифрами. А пока я с вами — у цифр есть, кому помогать. Помогать — это плохое слово. Замаливать — лучше. Только я не верю в богов. Поэтому я замаливаю работой.

Я кивнул. Не потому что согласился — потому что понял. Между «согласен» и «понял» — большая разница, и Камилла знала эту разницу не хуже меня.

— Все будет хорошо, — сказал я.

— Ага.

И всё. И снова чай, и снова пар, и снова костёр.

Кайрос проснулся ближе к полуночи. Не резко, не вздрогнул — просто открыл глаза, как открывают окно. Был сон, стал не сон. Перемена бытового ритма, не больше.

Он сел, потянулся — суставы хрустнули протяжно, и в этом хрусте было что-то очень человеческое и одновременно очень древнее, как у дерева, которое разминается перед бурей. Потом встал, подошёл к костру и сел рядом со мной — на ту сторону, с которой не сидел никто, потому что туда дуло.

— Не дует, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Ветер меня не любит.

Я не знал, шутил он или нет. Лицо у Кайроса было такое, что любое слово на нём могло быть и шуткой, и истиной — без перехода.

— Спал хорошо? — спросил я, потому что вопрос был дурацкий, а с дурацких вопросов всегда легче начинать важные разговоры.

— Не спал, — сказал Кайрос. — Я не сплю. Я отключаюсь. Спать — это видеть сны. У меня сны закончились в третью эпоху.

— Совсем?

— Совсем. Видишь ли, библиотекарь, сон — это работа памяти. Память перебирает, складывает, ищет смыслы. Когда памяти слишком много — она перестаёт работать. Она просто хранит. Как сундук, который перестали открывать, потому что в нём уже не помещается.

— И что ты делаешь, когда «отключаешься»?

— Ничего. Это лучшее из всего, что я умею делать. Когда я ничего не делаю — мир отдыхает. От меня. Это, поверь, большая услуга миру.

Он сказал это без иронии. Я посмотрел на него — на седеющую щетину, на простую рубаху, на руку, лежавшую на коленях. Рука была обычная. Чуть мозолистая, чуть смуглая. И эта обычная рука одним движением расколола двенадцать марионеток, как стекло.

— Кайрос, — сказал я. — Зачем ты пошёл с нами?

— Из-за помидоров, — ответил он, не моргнув.

— Серьёзно.

— Серьёзно. У меня в долине были помидоры. И зелень. И тыквы, не очень удачные в этом году, но всё-таки. Если Хранитель доберётся до Балгарота — мир закончится. Помидоры тоже. А я три года их выводил. Не хочу, чтобы три года ушли впустую. Я суеверен в отношении труда. Труд не должен пропадать.

— И всё?

— Не всё, — он чуть нахмурился, не глядя на меня. — Но «не всё» — слишком длинно для одного вечера. Спроси меня через неделю. Если будем живы — расскажу.

Он замолчал. Я тоже. Тишина у костра — это другая тишина, чем тишина в комнате. У костра тишина живая: она потрескивает дровами, шуршит листвой, дышит чьим-то ровным дыханием рядом. У костра можно молчать долго, и никто не сочтёт это невежливым.

Через минуту Кайрос сказал — тихо, в огонь, как будто адресовал не мне:

— У твоего варвара хорошая работа. Секира поёт. Не во всём попадает, но поёт. Можно ему через пару дней поставить замах? Он бьёт одной рукой, как двумя — а должен наоборот: как одной. У него ось гуляет. Через бедро не идёт. Можно поправить.

— Спроси у него сам.

— Спрошу.

И, кажется, на этом — главное было сказано. Не словами. Самим тем фактом, что Несломленный Кайрос обратил внимание на чужой замах. Это значило: он с нами. Не из-за помидоров.

Элара спала в стороне от костра — на самом дальнем валуне, свернувшись клубком, как кошка. На ней лежала чья-то куртка — кажется, моя; я не помнил, чтобы я её снимал, но никогда не помнил, когда снимаю куртку для Элары. Это происходило само, как дыхание.

Я подошёл и присел рядом. Её кошачьи зрачки прорезались сквозь смежённые веки — она не открывала глаз, но смотрела. Эларины глаза работали даже во сне.

— Не спишь, — сказал я.

— Сплю, — ответила она.

— Это противоречие.

— Я наполовину сплю. Другая половина смотрит.

— И что видит?

— Свет, — она наконец приоткрыла один глаз, зелёный, узкий. — От тебя.

— От меня?

— У тебя горящая звезда.

В инвентаре, лежала Искра. Через ткань она не светилась — для всех остальных она была спрятана в системном пространстве, невидимая. Но Элара видела. Конечно. Она с самого начала видела то, что не видели мы.

— Можно? — спросила она.

— Можно что?