Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет - Иванов Владимир - Страница 9

Главной угрозой творения являются укрощенные примордиальные силы, готовые в любой момент взбунтоваться и уничтожить все живое. В Библии такой бунт описан в истории потопа. Она излагается в нескольких очень разных вариантах. Согласно одному из них, так называемому жреческому кодексу Пятикнижия, потоп вызван тем, что «разверзлись все источники великой бездны и отворились небесные окна» (Быт. 7:11). Картина представляется таковой: мир находится посреди первозданного хаоса, словно плавает в мировом океане. Космос, отделенный от хаоса, упорядочен и пригоден для жизни, однако границы между хаосом и космосом не являются непроницаемыми: у хаоса есть возможность проникнуть в космос через «источники бездны» и «окна в небе» («хляби небесные»). И именно это и случается во время потопа — допущенный к действию хаос врывается в мир и уничтожает жизнь. В другом источнике сказания о потопе — который в библеистике называется «яхвист» — говорится, что катастрофа вызвана умножением греха. Это кара за первородный грех. «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле… И раскаялся Господь, что создал на земле человека… И сказал Господь: “Истреблю с лица земли человеков!”» (Быт. 6:5–7).

Наводнение в Санкт-Петербурге 19 ноября 1824 года. Рисунок неизвестного автора из ежегодника с описанием примечательных объектов и событий, изданного в Вене в 1825 г.

К. Э. Рейнольд (ред.): Воспоминания о примечательных предметах и событиях, том V, Вена, 1825 г., стр. 64 / Wikimedia Commons

Культуролог Константин Душенко считает, что именно библейская история потопа легла в основу петербургской эсхатологии. В пушкинском «Медном всаднике» речь идет о вполне конкретном наводнении, случившемся 7 ноября 1824 года, но сам текст носит универсальный характер: он описывает сценарий гибели творения Петра в морской пучине. Заметим, что у Пушкина, прямо как в жреческом кодексе Пятикнижия, потоп вызван бунтом хтонических сил, когда-то побежденных Петром, но стремящихся взять реванш. С выходом в свет пушкинской поэмы «идея конца стала сутью города, вошла в его сознание», а напоминание о бушующей стихии стало частью его визуального кода»[32] — в городе появились таблички о высоте воды на русском и немецком языках. Светская байка утверждала, что младший современник наводнения Михаил Лермонтов «любил чертить пером и даже кистью вид разъяренного моря, из-за которого подымалась оконечность Александровской колонны с венчающим ее ангелом»[33].

В других же версиях этой городской мифологемы потоп — это наказание за первородный грех новой столицы, за гибель первостроителей города (датский посланник «насчитал» аж 60 тысяч погибших!). А если говорить шире — то и за грехи всей царской России. Поэтому потоп погубит не только Петербург, но и деспотическую царскую власть. Постепенно легенда о неотвратимом возмездии, которое настигнет город, начинает инкорпорировать другие легенды: «пророчество» царицы Евдокии, историю о кикиморе на колокольне Троицкой церкви, представления старообрядцев о Петре как об Антихристе…

Пророчество первой жены Петра Евдокии Лопухиной, которая была заточена в монастырь еще в 1698 году, записано со слов царевича Алексея на следствии в 1718 году: «…и было-де откровение ей самой [Евдокии] и иным… что Питербурх не устоит за нами: “Быть-де ему пусту; многие-де о сем говорят”»[34]. Интересно, что Евдокия ничего не говорила о потопе: ее слова, скорее всего, адресовались к болезни Петра и возможной сдаче новой столицы шведам. Само выражение «быть пусту», скорее всего, является аллюзией на ветхозаветные пророчества. Пророк Иеремия возвещает о гибели Иерусалима и вавилонском пленении евреев так: «Дом сей сделается пустым» (Иер. 22:5). В пользу библейского первоисточника этих слов говорит и то, что откровение внушил Евдокии ее духовник — ростовский епископ Досифей. Епископ обещал царице, что Петр к ней вернется, они родят детей, а жизнь народа станет легче, если только «строение Петербурга умалилось и престало».

Литовский замок и рынок в 1921 г. (сверху). Руины на Васильевском острове в 1921 г. (снизу). Гравюры А. Шиллинговского из цикла «Петербург. Руины и возрождение», 1923 г.

Шиллинговский П. А. Петербург. Руины и возрождение. Гравюры на дереве. Петербург: Полиграфический отдел Академии художеств, 1923

История о кикиморе также восходит к следственным материалам Петровской эпохи. В протоколах Тайной канцелярии за 1722 год описывается такой случай. Якобы на колокольне Троицкой церкви по ночам стали раздаваться странные звуки — «великий стук с жестоким страхом, подобием бегания». Дело было под Рождество, и поп Герасим заключил, что в храме завелась кикимора. Прослышавший об этом дьякон Федосеев понял, что это неспроста, а потому что «Питербурху пустеть будет»[35], о чем и пошли слухи по городу. За свои прорицания Федосеев получил три года каторги, а история стала известной благодаря трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам»: она изложена на первых страницах этого произведения, когда-то входившего в школьную программу. Заметим, что мотива наводнения в истории с кикиморой тоже нет. Под запустением дьякон мог иметь в виду, например, пожар: еще в 1710 году на Петроградской стороне случился страшный пожар, уничтоживший в числе прочего и Троицкую церковь, где служил дьякон.

Эсхатологическая перспектива искупительного потопа позволяет включать в себя отдельные элементы легенд о запустении города, выстраивая их в стройное целое. Предчувствие гибели Петербурга обостряется в начале XX века — накануне Первой мировой войны, а затем — в Гражданскую войну, когда возникла вполне реальная угроза захвата Петрограда немцами («когда в тоске самоубийства народ гостей немецких ждал…» — напишет Анна Ахматова в 1917 году[36]). Гибель Петербурга воспринимается как возмездие за «европейскую авантюру» Петра, и легенда прочно входит в тексты Серебряного века. Дмитрий Мережковский, автор эссе «Петербургу быть пусту», соединяет несколько мотивов воедино и рассказывает «старинную петербургскую легенду» следующим образом.