Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет - Иванов Владимир - Страница 15

Обряды Всешутейшего собора пародировали самые интимные стороны церковной жизни. Например, высмеивалось шествие на осляти — церковный обряд, проводившийся на Красной площади в Вербное воскресенье, когда царь торжественно вел под узды лошадь («ослятю»), на которой сидел патриарх. Пышная церковная процессия следовала от Храма Василия Блаженного через Спасские ворота до Успенского собора — тем самым повторялся вход Господень в Иерусалим, Москва становилась Новым Иерусалимом, а патриарх уподоблялся Мелхиседеку, «царю и первосвященнику иерусалимскому». У Петра патриарх и члены собора сначала пьянствовали в Немецкой слободе, а потом разъезжали по московским улицам в санях, запряженных свиньями и медведями (что изображено на замечательной акварели Василия Сурикова). Патриарх носил матерный титул. Его избирал конклав, в котором сам Петр выступал «протодьяконом Пахомом» (у Пахома была матерная фамилия), а избирательные записки в форме яиц выдавались «княгиней-игуменьей», «всегда пьяной госпожой Ржевской», которую нужно было целовать в груди.

В 1721 году одного из таких патриархов решили женить на вдове. Что происходило дальше, без стеснения описывает любивший смаковать интимные подробности польский историк Казимир Валишевский. «Устраивается постель в пирамиде, воздвигнутой перед Сенатом в память счастливой битвы со шведами. Нет пощады даже победе, крови, пролитой на защиту отечества, собственной славе! Молодых укладывают, напоив их мертвецки пьяными, и заставляют их пить еще из стаканов, одна форма которых — оскорбление для нравственности; потом через отверстия, устроенные в стенах пирамиды, толпе дают насладиться зрелищем, каким, говорят, любовался Людовик XV на свадьбах своих детей»[52].

Неожиданную реакцию на процессии Всешутейшего собора можно увидеть в народном искусстве. На первом этаже Русского музея экспонируется резная богородская игрушка начала XX века под названием «Как мыши кота хоронили». Сюжет хорошо известен: во время похорон кот оживает, принеся много бед мышиному роду. Игрушка восходит к одноименному лубку, который пользовался бешеной популярностью на протяжении XVIII и XIX веков. Сюжету похорон кота мышами посвятили стихи Жуковский и Заболоцкий, а «Союзмультфильм» в 1990 году снял мультфильм, где хоронят то ли кота, то ли генсека.

«Как мыши кота хоронили». Русский лубок, 1725 г.

Wikimedia Commons

На лубке умерший кот лежит на дровнях, мыши пляшут, поют и играют на музыкальных инструментах. Над изображением кота помещена надпись «Кот казанский, ум астраханский, разум сибирский». Эта надпись как будто намекает на царский титул («царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский»). Еще в XIX веке крупнейший коллекционер и исследователь печатной графики Дмитрий Александрович Ровинский считал, что этот лубок есть своего рода обвинительный акт императору Петру со стороны старообрядцев. Ровинский сопоставил лубочную процессию мышей с гравюрами, изображающими императорский погребальный ритуал, в основу которого были положены похороны Петра Великого. Он также обратил внимание на клички кошек и на подписи к гравюре:

Ровинский пишет: «Петр I скончался в четверг серого зимнего месяца — января, с пятого часа на шестой (в первой четверти 6-го) или, как сказано на картинке, в шестопятое число. Кроме того, мы знаем, что в первый раз в России музыка была допущена на похоронах Лефорта в 1698 году, что на похоронах Петра тоже была музыка и что тело его было перевезено на погребальных санях на восьми лошадях… Державный покойник наш — не кто иной, как славный протодьякон Всешутейшего и всепьянейшего собора Пахом Михайлов, а сама процессия его погребения представляет пародию на шутовские церемонии, которые устраивались Петром на разные случаи с целью сладко поесть, попить и повеселиться. Не он ли приходился лютым зверем и крокодилом, как его называют раскольники, и Охтенке, насильно перевезенной из родного края на питерское болото, и бедному Гренке с Дона, и Шушере из Шлюшина, которых он переводил, переселял, обкладывал разными тяжелыми работами и повинностями?»[53] Упомянутые в лубке лапти относятся к эпизоду, когда Петр отправил к финнам-ингерманландцам лучших мастеров-лапотников из Казани и Нижнего Новгорода, чтобы те под надзором местных пасторов научили финнов плести лапти по русскому обычаю (кстати, это предание выставляет Петра культуртрегером).

«Кот Казанский». Русский лубок, XVIII в.

Wikimedia Commons

Похоронный лубок дал жизнь известному изображению «казанского кота», в котором видят портретное сходство с Петром, ведь император носил усы и сурово расправлялся с врагами. Согласно музейной легенде, эрмитажные коты — потомки казанских котов, присланных в Зимний дворец императрицей Елизаветой Петровной. Большеголовые «казанцы» слыли непревзойденными крысоловами. Правда, в указе Елизаветы Петровны коты должны быть «кладеные», то есть кастрированные. Но секта скопцов тут ни при чем.

Глава 4. Заколдованный город: как устроена готическая мифология Гоголя?

Имевший широкое хождение миф о Петре I как Антихристе должен был бы смоделировать мифологию Петербурга как проклятого города или Вавилона — этого, однако, не произошло, и даже старообрядческий фольклор не удостаивает Петербург такой чести. «Родовое проклятие Петербурга» и «город на костях» — это, скорее, литературное явление, причем речь идет о рафинированной историософской литературе, опирающейся на такие сравнительно малоизвестные тексты, как документы петровской Тайной канцелярии. Вместе с тем, как отмечает исследователь народной религиозной мифологии А. А. Панченко, Петербург лишен сакрального пространства в привычном для народного сознания понимании. «Число традиционных для народного православия священных ландшафтных объектов в Петербурге сравнительно с другими русскими городами ничтожно: одна гробница местночтимого святого-покровителя (часовня Ксении Блаженной на Смоленском кладбище) и одно место чудесного явления иконы (часовня Параскевы Пятницы на Пороховых)», — отмечает исследователь. Религиозному сознанию как будто не за что зацепиться в Петербурге: для него «это город не чудес, а тайн»[54], город не христианской мистерии, а языческой мистики. Вопиющая сакральная пустота Петербурга — это феномен, который осмысляется в ключевом для петербургской мифологии тексте — в петербургских повестях Гоголя. Они интересны еще и тем, что наглядно показывают механику создания городского мифа.