Год урожая 4 (СИ) - Градов Константин - Страница 64

Траурная церемония из Москвы. Красная площадь. Мавзолей. Процессия. Знакомая картинка, ровно такая же, как пятнадцать месяцев назад, только лица на трибуне — некоторые поменялись. В центре — Черненко (зачитывает речь, бумажка в руках). Рядом — Тихонов, Громыко. И — отдельно, но заметно — Горбачёв. Моложе всех на трибуне на десять лет, здоровее всех на пять десятков лет. Смотрел серьёзно, но не безжизненно. Это было видно даже сквозь чёрно-белый экран.

Я смотрел на Горбачёва и думал: вот он. Будущий генсек. Через год и месяц. Человек, который запустит перестройку, сломает систему, освободит страну и развалит её одновременно — и останется в истории как один из самых противоречивых советских правителей. Сейчас он — один из многих на трибуне. Второй секретарь ЦК, курирующий сельское хозяйство. Через тринадцать месяцев — первый.

Траурный марш. Залпы. Прощальные слова.

Нина стояла рядом, слушала. Кузьмич снял шапку, держал в руке. Дед Никита сидел на стуле у стены, смотрел с интересом — для него похороны генсека были событием номер один, он собирал их, как коллекционер, всю жизнь: Ленин, Сталин, Хрущёв (этот — не умер, но ушёл, что для деда Никиты было почти то же самое), Брежнев, Андропов. Пятый. И, подозреваю, не последний на веку деда Никиты.

Церемония закончилась. Люди постояли. Потом тихо разошлись: кто на ферму, кто домой, кто на поле (в феврале работы на поле не было, но кто-то пошёл в мастерскую). Тётя Маруся подхватила бидон и пошла в магазин. Дед Никита попрощался и в сопровождении соседа (Нина организовала, чтобы дед не шёл один по гололёду) отправился домой.

Я остался один в красном уголке. Выключил телевизор. Сел за стол совещаний. Достал блокнот.

Блокнот у меня был толстый. Обычная общая тетрадь, девяносто шесть листов, в клеёнчатой обложке, купил в прошлом году в книжном в райцентре (тот же, где Катя купила Тургенева). Туда я записывал всё важное за год. Планы, цифры, имена, события. В конце каждого года я пролистывал и выписывал итог — коротко, сухо, по пунктам. Привычка, которую я завёл ещё в своей первой жизни, когда руководил отделом в Москве: конец года — ретроспектива. Не «самоанализ» в психологическом смысле, а — фиксация результатов. Что сделали. Что не сделали. Что перенесли.

Новый год, настоящий Новый год, в деревне отметили тридцать первого декабря. Без меня (я был в Москве, у Корытина, в квартире на Тверской, с тем же кругом реформаторов, плюс двое новых). Валентина и Катя отмечали дома вдвоём, с Мишкой, который приехал из Курска на каникулы на день позже, первого января. Была ёлка (Лёха её привёз из леса на грузовике, поставил в зале), были мандарины (Артур ещё в декабре прислал посылку — до того, как на него начали копать ОБХСС), было шампанское (я привёз из Москвы «Советское», одну бутылку для Валентины и одну для Кати, когда вырастет).

Но «итогов» я в Новый год не подвёл. Некогда. Конец декабря — начало января вообще в советской стране был временем судорожной бумажной работы: годовые отчёты, списание, сверка. К четырнадцатому февраля я в этом был по колено. И только сейчас, сидя в красном уголке правления после похорон Андропова, я открыл блокнот на странице «ИТОГИ».

Сначала — факты. Сухо, без эмоций, как я всегда писал в этих ретроспективах.

Ноябрь 1982 — февраль 1984. Четырнадцать месяцев. Формально — андроповская эпоха.

Запущено за период: — Хозрасчётный эксперимент (май 1983). Работает. Снижение себестоимости на 12% за сезон. Бонусы бригадам — розданы (октябрь 1983). — Переработка молока и мяса — расширена. Производство масла, творога, колбасы. Рентабельность выше на 27% против сдачи через райпотребсоюз. — Магазин в райцентре — «Пункт реализации продукции подсобных хозяйств». Открыт 23 июня 1983. Выручка за семь месяцев — 32 тыс. руб. Чистая прибыль — 11 тыс. руб. — «Колхозный университет» — вечерние курсы, преподаватели из Курского сельхозинститута (Сомова, Воронцов) плюс внутренние (Крюков, я). 37 слушателей. Программа — два года. — Сеть хозяйств — четыре колхоза. Рассвет (центральный), «Знамя труда» Тополева, «Путь Ильича» Медведева, плюс четвёртый пришёл в октябре (сосед Тополева, посмотрел на результаты, попросился). — Публикация в «Известиях» — август 1983. Корреспондент Лещенко. Полполосы. Всесоюзный масштаб. — Доклад в ЦК (через Стрельникова, в отдел сельского хозяйства) — февраль 1984. Ожидание реакции. — Контакт с «кругом реформаторов» в Москве. Корытин, Левин, ЦЭМИ, Госплан, Ставропольский совхоз «Путь Ильича» Кравченко. Декабрь 1983.

Потери за период: — Витька Самохин. Октябрь 1983. «Груз 200». Двадцать лет. — Артур Мкртчян. Ослаблен. ОБХСС. Выжил, но каналы сокращены. Январь 1984. — Стрельников. Потерял покровителя (Андропов, февраль 1984). Будет под ударом.

Семейные итоги: — Мишка. Первый курс политехнического института, Курск. Факультет радиоэлектроники. Жив, здоров, счастлив. — Катя. Тринадцать лет, четырнадцать в ноябре. Стихи серьёзнее. Перспектива — литинститут/журфак. Пять лет до поступления. — Валентина. Директор школы. Кризис и примирение (декабрь 1983). Понимание на новом уровне.

Политический контекст: — Брежнев умер 10 ноября 1982. — Андропов умер 9 февраля 1984. Генсек — 15 месяцев. — Черненко — новый генсек. Прогноз: год — полтора. — Впереди: Горбачёв, перестройка, 1991.

Я остановился. Записал сбоку, помельче: «Пять лет в этом теле. Пять. Позади».

И вот тут я задержался. Потому что пять лет — это не просто цифра. Пять лет — это больше, чем мой контракт на прежней работе в Москве в двадцать четвёртом году (три года, я его тогда ещё не дотянул). Пять лет — это больше, чем мои школьные воспоминания обо всей юности, если их собрать в одну стопку. Пять лет здесь, в курской деревне, в чужом теле, в чужом времени, — оказались плотнее, чем вся моя прошлая жизнь.

Я сидел с блокнотом, и думал: что со мной за эти пять лет стало?

С Дороховым-прежним я не знаком. Тот Дорохов — умер в ноябре семьдесят восьмого, от инсульта, в районной больнице. Я в его тело пришёл — и продолжил. Но не «стал им». Я был собой — менеджером из двадцать четвёртого года, который в своих тридцати восьми оказался в чужих сорока. Двадцать шесть лет разрыва между моей настоящей биографической идентичностью (родился в восемьдесят шестом, работал в Москве в двадцатых) и новой ролью (родился в тридцать восьмом, председатель курского колхоза в восьмидесятых).

За пять лет я сросся с ролью. Не до конца. До конца я, подозреваю, никогда не срастусь — потому что всегда буду помнить, что я — не отсюда. Но внешне — сросся. Валентина для меня уже жена, не «жена прежнего Дорохова». Мишка — сын. Катя — дочь. Деревня — дом. Председательство — не «должность», а — работа, которую я делаю, потому что умею и потому что не могу иначе.

Кто-то наверху (в философском смысле, а не политическом), посмотрев на этот результат, сказал бы: попаданец прижился. Интегрировался. Срезал свои двадцатые и восьмидесятые, склеил в одну жизнь, продолжает жить.

И знает то, что никто не знает.

Нина пришла в пять. Я был ещё в красном уголке — перебрался туда с блокнотом, потому что там тепло, и в кабинете сквозило от окна. Она постучала, вошла, в руках — поднос с чаем. Два стакана, сахарница, ложки.

— Можно к вам, Павел Васильевич?

— Садитесь, Нина Степановна.

Она села напротив. Разлила чай. В свой — три ложки сахара (я заметил: после декабрьского сожжения блокнота Нина как-то приняла маленький бунт против обычной советской экономности и стала класть себе три ложки сахара, хотя раньше ограничивалась двумя). Мне — одну.

Мы пили молча. Я смотрел на чай, она на меня. В красном уголке под портретом Ленина и бюстом того же Ленина мы сидели и молчали. За окном темнело — февральский вечер, снег шёл редкими крупными хлопьями, видно через окно, на фоне жёлтого пятна от уличного фонаря.

— Пятый год, Павел Васильевич, — сказала Нина.

— Пятый, Нина Степановна.

— Знаете, что я думаю сегодня?

— Что?

Нина помолчала. Поставила стакан. Сложила руки на столе, как школьница на уроке. Я заметил, что руки у неё постарели за эти пять лет — не сильно, но заметно: на тыльной стороне появились жилки и коричневые старческие пятна, которых я раньше не видел. Ей шестьдесят. Возраст, когда тело напоминает о себе каждый месяц.