Год урожая 4 (СИ) - Градов Константин - Страница 56

— Хорошо. Действуйте. Я — туда, к клубу. Помогать не буду, не мешаю — посмотрю.

Василий Степанович не возражал. Он знал: когда председатель «посмотрит» — это значит, что если что-то пойдёт не так, председатель на месте и решение примет. Это другой вид присутствия. Не контроль — поддержка.

Работа у клуба шла два часа. Ион копал снег — нужно было до трубы добраться, а труба шла на глубине семидесяти сантиметров, и снег на ней лежал полуметровым слоем, плюс мёрзлая земля. Василий Степанович руководил. Двое из колхозной бригады подкапывали с другой стороны. Работа была тихая, сосредоточенная: никто не шутил, не балагурил, потому что мороз отбивал у шуток всякую весёлость.

Когда труба показалась (чёрная, закоптившаяся, с белым узором изморози), Василий Степанович надел сварочную маску, взял электрод. Газосварка при минус тридцати — отдельное искусство: металл холодный, электрод трудно зажечь, руки мёрзнут. Василий Степанович работал ровно, неспеша. Сварочный аппарат стоял рядом, от генератора (колхозный генератор, завели специально — электричество в деревне на утро отключили, чтобы сварочный ток был стабильным; предупредили всех заранее).

Я стоял в стороне. Смотрел. На минус тридцать один. На две тысячи шестьдесят килограммов курской деревенской зимы, которые давили на плечи, даже через тулуп. На дым, который не стелется, а поднимается столбами. На избы, в окнах которых горит электрический свет (вот странность — свет всё равно горит, хотя электричества нет; Лёха потом объяснит: в некоторых избах лампочки подключены к аккумуляторам, старым, от советских машин, — народ придумал, на случай).

Ион, несмотря на лёгкую одежду, не мёрз. Работал бодро, быстро, с молдавским говором, который за десять лет в курской деревне не утратил акцента и, я думаю, не утратит никогда. «Василь Степаныч, на палец выше подай», «Пал Василич, смотрите — красиво шов ложится». Приобрёл Ион и свою формулу присутствия в Рассветово: имя, отчество сокращённые, как у местных, но акцент оставался, и все любили эту двойственность. Шабашник, но свой. Пришлый, но вросший.

К одиннадцати утра первая трещина была запаяна, труба покрыта изоляционной лентой, снег возвращён на место (не просто брошен, а утрамбован: иначе через неделю сугроб просядет, и по этому просадке вся деревня поймёт, где рыли). Василий Степанович снял маску, вытер пот (пот — при минус тридцать один!) со лба и сказал:

— Пал Васильевич, одна готова. Проверьте подачу, если запах есть — значит, не всё, но если нет — идём ко второй.

Я подошёл к трубе, принюхался. Газ пах так, как должен пахнуть — то есть никак, потому что в чистом виде газ без запаха, но в бытовой газ специально добавляют одорант, меркаптан, чтобы утечку можно было учуять. Пахло мёрзлой землёй, изоляцией, сваркой. Газа не пахло.

— Чисто, Василий Степанович. Идите домой, обедайте, а потом — ко второй.

— Не пойду обедать, Пал Васильевич. Там жена сварила, мне принесла, я у Иона в шабашной бытовке поел. Время экономим.

— Идите, хоть полчаса погрейтесь.

— Нет, Пал Васильевич. В шабашной бытовка тёплая, там я и был.

Шабашная бытовка — это был маленький вагончик, который Ион приспособил под временное жильё для своей бригады ещё четыре года назад, когда они впервые пришли на подряд. Вагончик стоял у мехдвора, был утеплён стекловатой (Василий Степанович изобрёл способ крепления стекловаты к металлическим стенам), отапливался буржуйкой (тоже Василий Степанович, из бочки), и в нём можно было даже спать при минус тридцати. Ион и Василий Степанович, оба холостые в плане семейных обязательств (Ион — жена в Молдавии, не переехала; Василий Степанович — вдовец, живёт с сестрой), часто проводили там рабочие дни.

Вторую трещину, у спуска в овраг, заварили к трём часам дня. Там было сложнее: труба проходила под уклоном, снег лежал неравномерно, и копать пришлось вдвое дольше. К тому же температура к обеду упала до минус тридцати четырёх. Стрелка на термометре ушла за красную отметку. Но работа шла.

Когда Василий Степанович закончил сварку второй трещины, уже вечерело. Солнце ушло за горизонт рано, как зимой и положено, и небо было высокое, пронзительно-чистое, фиолетово-синее, с первыми звёздами. Такое небо в деревне бывает только в самые морозные дни, когда влага из воздуха вымерзла, и видно по-настоящему далеко, и Большая Медведица висит над крышами так близко, будто можно дотянуться рукой.

Я проводил Василия Степановича и Иона до бытовки. Мужики вошли в тёплое помещение, сняли тулупы, сели к буржуйке. Ион налил из термоса чай, глоток подал Василию Степановичу, глоток — мне.

— Выпейте, Павел Васильевич. Согрейтесь. Устали стоять.

— Я-то что, я стоял. А вы — работали.

— Мы работали, вы смотрели. Оба уставшие.

Чай был горячий, пах смородиновым листом и чем-то сладким (Ион всегда клал в чай сгущёнку — молдавская привычка, унаследованная, по его словам, от матери). Я выпил. Тепло пошло от желудка по всему телу, и только после этого я понял, насколько замёрз за день.

Возвращался в правление через центр деревни. Было уже темно, пять часов вечера, фонари зажглись. Газовые, мои. Горели ровно, жёлто, с тихим шипением, которое слышалось, если встать рядом. Освещали улицу и снег под ногами, и дым из труб, и силуэты домов.

У магазина (не моего, в райцентре, а старого, колхозного, который работал с пятидесятых и принадлежал сельпо) стояла тётя Маруся. Шестьдесят лет, в ватнике, с бидоном молока. Молоко ей Антонина отдала утром — остаток, который не пошёл в магазин и не пошёл в переработку. «Подсобное», в счёт её надоев. Несла Маруся молоко к своим внукам: сын с невесткой жили в другой деревне, в десяти километрах, и раз в неделю приезжали к Марусе за молоком.

Рядом с магазином, на лавочке под фонарём (надо же, вышел в такой мороз!), сидел дед Никита. Девяносто три года. Тулуп овчинный, валенки подшитые, шапка из старой чёрнобурки, которая помнила, скорее всего, ещё первую пятилетку. Сидел прямо, не сгорбившись, и смотрел на звёзды над деревней.

— Дед Никита! — я подошёл. — Ты чего на улице в такой мороз?

— А я, Пал Васильевич, на улицу вышел газовый фонарь смотреть. Красивый. В моё детство такого не было — лучина была, потом керосинка. А теперь, вишь, газом светит.

— Дед Никита, ты так замёрзнешь. Иди домой.

— Иду, иду. Ещё минуту постою. Ты, Пал Васильевич, не переживай за меня. Я тёплый. Печку протопил с утра, весь день грелась, сейчас приду — ещё жарко будет. Газ у нас хороший, не спорю. Удобный. Чайник — чайник греет. Щи — щи варит. Пол — пола не греет.

— Как это пола не греет?

— А вот так. Плита газовая — где стоит? Сверху. Тепло уходит вверх. А от пола — мёрзнет. От печки — по-другому. Печка — это стена, вся стена горячая, и от пола, и от потолка, и стенка сама долго держит. Газ — выключил, и пять минут холодно. Печка — двенадцать часов держит.

Старый дед Никита, девяносто три года, объяснял мне принцип теплоёмкости каменной массы. На уровне, до которого не дошли ни в одном советском справочнике по отоплению. Знание, выросшее из девяноста трёх зим, в которых он эту печку топил или при нём топили, и он по-настоящему понимал, что такое «греть дом». Я смотрел на него и думал: вот это — настоящий специалист. Без сертификатов, без дипломов, но с полным пониманием темы.

— Дед Никита, а ты, может, согласишься прийти в правление и рассказать, как печки правильно топить? Молодёжи. Они газом пользуются, а печек не знают.

— Ой, Пал Васильевич, кому я нужен. Я уж лучше у себя посижу. А если кто ко мне придёт — расскажу. Двери не закрыты.

— Договорились.

Он улыбнулся. Беззубым ртом, потому что зубы у деда Никиты кончились лет пятнадцать назад, и новых не делали (не потому что нельзя было — не хотел, «и так хлеб ем, размочив в молоке»). Улыбка у деда Никиты была особенная — улыбка человека, который видел всё и всё пережил. Революцию. Гражданскую. Коллективизацию. Войну. Смерть Сталина. Хрущёва, Брежнева. Андропова увидел. И, возможно, увидит следующих.