Год урожая 4 (СИ) - Градов Константин - Страница 54

В семь вечера телефон зазвонил. Снова междугородняя, снова Москва.

— Паша.

— Артур. Готов?

— Готов.

— Я посоветовался. С одним человеком. Он знает, как сейчас работает система. Резюме: следователи перегружены, план — по количеству закрытых дел, не по качеству. Копать вглубь не будут, если поверхность даст результат. Значит, им нужен результат. Ты должен им его дать. Не весь, а такой, чтобы они закрыли дело на этом уровне и не пошли дальше.

— «Жертвенная пешка».

— Точно это слово.

— Паша, я так и думал. Спасибо, что подтвердил. Я хотел сначала ехать в прокуратуру, упасть в ноги, признаться во всём, от расстройства. Слава богу, не поехал.

— Не езди. Думай. У тебя есть полная картина по всем твоим… направлениям. Выбери — то, что потерять не жалко. Не то, чего у них нет доказательств (это не сработает — они знают, что у них есть, и не купятся). А то, где доказательства у них есть, и это не ведёт дальше. Оформи признание. С подробностями, с раскаянием, с возвратом, с обещанием исправиться. Идеальная жертвенная пешка. Платишь штраф, получаешь выговор, теряешь часть должности — но не садишься.

— А линия к тебе?

— Вторая задача. Тебе нужно сделать так, чтобы линия по молочному цеху и по витрине — не попала в «то, что ты сдаёшь». Если попадёт — за ней придут ко мне. Значит: эти документы — либо они у них уже есть и ничего не поделать, либо ты можешь их «вспомнить» отдельно, с другим объяснением. Не «посредник для Рассвета», а, например, «услуга, за которую я получил вознаграждение, и сам же потратил». То есть: деньги остались у тебя, нарушение — твоё личное, без адресата. «Адресат не знал, что ты брал процент.»

Артур помолчал. Я слышал, как он затянулся сигаретой. Потом:

— Паша, ты за девять лет вырос. Я когда тебя увидел впервые, ты был председатель-новичок, который в снабжении ничего не понимал. А сейчас ты мне объясняешь, как вести защиту в ОБХСС. Я таких вещей своей жене, прокурору по образованию, объяснить не могу, потому что она не схватывает. А ты — схватываешь.

— Артур, я просто повторил то, что мне сказал умный человек.

— Ты не повторил. Ты перевёл на мой язык. Это важнее.

Он замолчал. Я ждал.

— Паша, — сказал наконец. — Я сделаю. Завтра пойду к следователю. Принесу признание по одной линии: перепродажа списанной техники с гастронома в Тамбове. Это — документально подтверждается, это — их уровень «результата», это — не ведёт никуда дальше Тамбова. Там участвует ещё один посредник, но он и так знает, что на нём висит, и ничего нового не добавит. По молочному цеху и витрине — объяснение как ты сказал: «брал себе процент, никому не говорил, адресаты не знали». Если они спросят у адресатов, адресаты — например, ты — не будут в курсе. Формально ты не соучастник. Просто покупатель, который не знал, что продавец берёт на себе наценку.

— Именно так.

— Спасибо, Паша. Я тебе должен.

— Артур, ты мне уже два года ни одного процента на своих сделках со мной не брал. Это ты мне должен?

— Уже не должен. Мы в расчёте. Я к тебе приеду весной, когда всё уляжется. Если всё уляжется.

— Уляжется.

— Буду надеяться.

Положили. Я сидел один в тёмном правлении, свет от настольной лампы, окно — чернота и снег на подоконнике.

Неделю ждал. Ничего. Вторую неделю ждал. Звонка из Москвы не было. Артур не звонил, я не звонил ему (не дай бог ухудшить ситуацию: если линию слушают, даже один звонок от председателя курского колхоза может привлечь внимание). Зинаиду Фёдоровну попросил «прогнать» документацию по снабжению за два года: мотивировал как «готовимся к годовой ревизии, Стрельников потребует». Зинаида Фёдоровна не задавала вопросов, сделала. К концу января принесла: «Павел Васильевич, всё в порядке. Документы все на месте, копии — подшиты, расхождений не нашла».

Хорошо. Если придут — мы готовы.

Третьего февраля Артур позвонил. Снова из телефонной будки, снова короткие обрывки фраз.

— Паша. Закрыто.

— Как?

— По тамбовской линии. Возбудили дело, я подал чистосердечное, возместил ущерб. Сто двадцать рублей штраф. Выговор по партийной линии и по служебной. Освобождён от должности начальника отдела (стал рядовым специалистом, меньше зарплата, но на работе остался). Из партии не исключили — Корытин где-то поговорил, спас партбилет. По другим линиям — прекращено, нет оснований. По молочному цеху и витрине — прошло как «личное обогащение посредника», я заплатил дополнительно двести рублей ущерба. Адресаты — не опрашивались. Имя «Рассвет» — не фигурировало ни в одном протоколе.

Я выдохнул. Первый раз за три недели — выдохнул.

— Артур. Живой.

— Живой, но… — он сделал паузу. Впервые за разговор голос у него дрогнул. — Паша, каналов половина больше нет. Те, кто обо мне слышал, теперь меня избегают. Я сейчас — снабженец без поставок. Года полтора надо, чтобы восстановить. Может, два. Для тебя это значит: по Москве я почти ничего не могу. Региональные контакты — частично да, ставропольские — да, крымские — да. Но московские, те самые крупные, которые оборудование достают, — нет. Если у тебя сейчас идёт новый проект — готовься искать другие пути.

Новый цех. Я планировал расширение переработки на весну. Линия для творога, которую Артур обещал «к марту». Не будет. Значит — либо через Корытина (через официальные фонды, это медленно и дорого), либо через ставропольских (Кравченко обещал помочь), либо самим доставать в районе (почти невозможно).

— Понял, Артур. Восстанавливайся. Весной жду тебя в «Рассвете». С женой.

— Приеду. Паша… — он помолчал. — Я понял одну вещь за эти три недели. Жить по-старому больше нельзя. Я двадцать лет работал в серой зоне. Это был мой способ. Сейчас серой зоны становится меньше. Андропов, вот эти чистки, всё это — не временно. Это начало. Будет только жёстче. И если я хочу дожить до шестидесяти — нужно менять способ.

— Менять на что?

— Не знаю пока. Думаю. Может быть, через тебя. Вы, колхозные, сейчас в моде. «Передовые хозяйства». Есть какие-то легальные схемы, которых я не знаю, а ты — знаешь. Если найдётся место для меня в «Рассвете» или вокруг него, неофициально, консультантом, я бы… — он опять запнулся. — Подумаю. Пока лечусь.

— Приезжай. Мы найдём тебе место. Весной. С женой.

— Спасибо, Паша.

Конец связи.

Я сел. За окном январский вечер, темно, снег. В правлении — тихо, Люся давно ушла, только лампа и часы на стене. Шесть часов. Время идти домой.

Я не пошёл. Сидел и думал.

Артур выжил. Это — главное. Друг жив, не в тюрьме, на свободе, хотя и без прежнего положения. Дочка не осиротела, жена вернётся из больницы (через неделю, сказал Артур, инфаркт переживёт, лекарства помогают). Это — результат. Это — победа.

Но какой ценой. Артур — ослабленный. Снабжение — сорвано. Расширение переработки — задерживается минимум на квартал. Каналы, которые я выстраивал через Артура, половина умерла. Восстановить — год, а может и больше.

И главное. Главное, о чём я не мог перестать думать. Если ОБХСС докопалось до Артура — значит, андроповские чистки достают до второго уровня системы. Не до мелких воришек, не до директоров магазинов со списанным мясом, а до людей уровня Артура: снабженцы, через которых идут миллионные обороты. А после второго уровня приходят к третьему. К председателям колхозов? К первым секретарям райкомов? К замминистрам?

Корытин. Я подумал о нём. Корытин был прав в телефонном разговоре: «помогайте тому, кто помогает себе». Но Корытин сам — в группе риска. Не потому что «берёт» (я не знаю, берёт ли он; возможно, нет, по крайней мере так считает Артур), а потому что он — покровитель. А в андроповской системе покровители — такая же мишень, как протеже.

Если дело раскрутят дальше, если новая волна чисток пойдёт по замминистрам — Корытина могут тронуть. И тогда я — без московского покровителя. И тогда «круг реформаторов» — рассыпется. И тогда доклад в декабре, лимиты на технику, статья в «Известиях», «модель для всей страны» — всё это превратится в шлейф, который может потянуть меня за собой вниз.