Год урожая 4 (СИ) - Градов Константин - Страница 29

— Добро пожаловать, Алексей Павлович. Потрогаете.

Сухоруков появился через пятнадцать минут. Примчался на своей бежевой «Волге», запыхавшийся, в парадном костюме (с утра, видимо, сидел в обычном, а узнав про визит замминистра, переоделся). Лицо — торжественно-нервное, как у человека, который одновременно гордится и боится.

— Алексей Павлович! Пётр Андреевич Сухоруков, первый секретарь Бережковского райкома! Рады приветствовать!

Корытин пожал руку Сухорукову вежливо и равнодушно. Для замминистра первый секретарь райкома — величина пренебрежимо малая, как дробь после запятой в бухгалтерском отчёте. Сухоруков это почувствовал и отступил на полшага, заняв позицию «я здесь, если понадоблюсь, но не мешаю».

Стрельников прислал своего. Не сам приехал — но не мог оставить визит замминистра без наблюдателя. Приехал инструктор обкома, худощавый парень лет тридцати, с блокнотом и серьёзным лицом. Молча встал в стороне. Записывал. Стрельниковские глаза и уши.

Я отметил расстановку сил. Сухоруков — суетится, старается попасть в поле зрения. Стрельников — контролирует на расстоянии. Корытин — выше обоих, и все это понимают. Я — посередине. Между тремя уровнями власти: район, область, Москва. Каждый из них считает, что «Рассвет» — его заслуга. И каждый прав отчасти. И никто — полностью.

Экскурсия для Корытина — не та, что для Лещенко. Журналисту нужны истории, люди, эмоции. Чиновнику нужны системы, цифры, масштабируемость. Два разных языка, два разных тура по одному и тому же колхозу.

Начал я с правления. Кабинет, стол, ведомости Зинаиды Фёдоровны (разложены заранее, по месяцам, по бригадам, каллиграфическим почерком). Корытин сел, надел очки поверх очков (вторые — для чтения, тонкие, из нагрудного кармана) и стал читать. Молча. Десять минут. Помощник стоял за спиной, не двигаясь.

Десять минут тишины. Зинаида Фёдоровна, которую я позвал для пояснений, побледнела в первую минуту, но к пятой успокоилась: Корытин не хмурился, не задавал неприятных вопросов. Просто читал. Как Дымов. Как все люди, которые умеют работать с цифрами: молча, сосредоточенно, извлекая из строчек ту информацию, которую буквы не содержат, но цифры несут.

— Себестоимость снизилась на четырнадцать процентов по первой бригаде, — Корытин произнёс, не отрывая глаз от ведомости. — За пять месяцев. Это много.

— Это стартовый эффект, — ответил я честно. — Первые месяцы дают максимальную экономию за счёт устранения очевидных потерь. Маршруты, простои, перерасход. Дальше кривая выравнивается. Ожидаю, что к концу года совокупное снижение себестоимости по хозяйству составит десять-двенадцать процентов.

Корытин поднял глаза. Посмотрел на меня поверх двойных очков.

— Вы говорите как экономист, Дорохов. Не как председатель колхоза.

— Я говорю как человек, который считает, Алексей Павлович.

Он снял очки для чтения. Убрал в карман. Встал.

— Показывайте дальше.

Дальше — переработка. Молочный цех, колбасный цех, Антонина в белом халате (привыкла, уже не переодевается специально, а носит постоянно, когда в цеху). Корытин — слушал, щупал оборудование (буквально, ладонью по корпусу сепаратора), спрашивал не «сколько производите», а «какова загрузка мощностей» и «каковы потери при переработке». Антонина отвечала точно, с цифрами из своей тетрадки. Корытин кивал. Помощник записывал.

Потом — поля. УАЗик (Корытин пересел из «Волги» без колебаний, чем немедленно заработал уважение Кузьмича, который наблюдал из-за трактора: «Московский, а не гнушается»). Крюков — объяснял севооборот. Воронцов, который приехал «случайно» (я позвонил накануне), дополнял по агрохимии. Корытин слушал обоих, задавал вопросы, от которых Крюков оживлялся, а Воронцов начинал размахивать руками.

— Совместная публикация планируется? — спросил Корытин.

— Планируется, — Крюков кивнул. — В «Земледелии». О влиянии микроэлементных подкормок на урожайность озимой пшеницы на чернозёмах. Данные — с опытных делянок, этот сезон.

— Хорошо. Пришлите мне экземпляр, когда выйдет. Лично.

Крюков замер. Замминистра просит прислать ему лично экземпляр публикации. Для Крюкова, который двадцать пять лет работал в безвестности, это было примерно как звонок из Нобелевского комитета.

— Погнали, — сказал Крюков. Тихо. Но я услышал.

Потом — магазин. В райцентре, десять квадратных метров, Маша за прилавком. Корытин вошёл, осмотрелся, прочитал вывеску, посмотрел на витрину, на ценники, на очередь из четырёх человек.

— «Пункт реализации продукции подсобных хозяйств», — он произнёс с лёгкой улыбкой. — Красивая формулировка.

— Юридически корректная, — ответил я.

— Юридически — возможно. Политически — смело. Экономически — единственно верная. Производитель должен продавать сам. Маржа должна оставаться у того, кто создаёт продукт, а не у того, кто его перепродаёт. Вы это понимаете, Дорохов. И это — редкость.

Он купил кусок масла. Двести граммов, в пергаменте, с надписью «Рассвет» от руки. Маша приняла сорок копеек, отсчитала сдачу, улыбнулась. Корытин убрал масло во внутренний карман пиджака. Замминистра сельского хозяйства, с куском колхозного масла в кармане московского костюма. Картина, достойная кисти передвижников.

Разговор — после обеда. Столовая правления, борщ Люсин (не ресторанный, но честный), чай. Сухоруков, не выдержав напряжения, ушёл «по делам» (облегчение: без него разговаривать проще). Стрельниковский инструктор сидел в углу с блокнотом. Помощник Корытина ушёл к машине — звонить по рации.

Мы остались вдвоём. Корытин отодвинул тарелку, сложил руки на столе, посмотрел на меня теми самыми глазами, за вежливостью которых пряталось нечто совсем не вежливое, а расчётливое, холодное и точное.

— Дорохов, у вас не колхоз.

— А что?

— Предприятие. В хорошем смысле. Замкнутый цикл: производство, переработка, реализация. Учёт затрат по подразделениям. Собственная торговая точка. Образовательная программа для сотрудников. Если бы вы мне это рассказали в Москве за чашкой кофе, я бы подумал, что вы описываете шведскую ферму или американский кооператив. Но вы описываете советский колхоз. В Курской области. В тысяча девятьсот восемьдесят третьем году. И это — работает.

Я молчал. Ждал. Потому что Корытин не ради комплиментов проехал семьсот километров.

— Дорохов, я хочу ввести вас в один круг, — Корытин понизил голос. Не потому что боялся: инструктор в углу всё равно слышал, и Корытин это знал. Понизил потому что тема того требовала. Интонация важнее акустики. — Есть группа людей. Чиновники, учёные, практики. Мы не заговорщики и не диссиденты. Мы — те, кто понимает: стране нужны перемены. Экономические. Управленческие. Системные. Андропов это понимает тоже. Он открыл окно. Узкое, но открыл. Через два, может, три года перемены станут неизбежными. Нужны люди с опытом. С результатами. С моделями, которые работают.

— И «Рассвет» — модель.

— «Рассвет» — лучшая модель, которую я видел за десять лет работы в министерстве. Хозрасчёт, который работает не на бумаге. Переработка, которая даёт реальную маржу. Магазин, который продаёт напрямую. Образование, которое формирует мышление. Всё, о чём мы говорим на наших встречах в теории, вы сделали на практике. В отдельно взятом колхозе.

Корытин замолчал. Выдержал паузу, профессиональную, отрепетированную годами совещаний.

— Я предлагаю вам войти в этот круг. Встреча будет в декабре, в Москве. Квартира, не кабинет. Человек двенадцать. Обсуждение: пути экономической реформы в сельском хозяйстве. Ваш доклад — опыт «Рассвета». Двадцать минут. Вопросы и дискуссия. Интересно?

Интересно. Ещё как интересно. «Круг реформаторов». Неформальная группа, которая в 2024-м описана в десяти мемуарах и трёх диссертациях: чиновники, экономисты, агрономы, которые в начале восьмидесятых собирались на квартирах и обсуждали то, что через пять лет назовут перестройкой. Некоторые из них станут министрами при Горбачёве. Некоторые — сгорят. Некоторые — уйдут в бизнес в девяностых и станут олигархами. А некоторые — останутся никем, потому что идеи хороши, а политика жестока.