Год урожая 4 (СИ) - Градов Константин - Страница 27

Катя кивнула. Серьёзно, по-взрослому. Убрала тетрадку — в авоську (авоська — Катина «сумка», повсюду с ней). Встала. Обняла — быстро, крепко, как обнимают подростки: одним движением, без слов. И — ушла. В дом. К себе. К зайцу, который — на кровати, но «уже не с собой», к урокам, к стихам.

Я остался. На веранде. Вечер — тёплый, августовский. Валентина — вышла. С чаем. Два стакана — мне и себе.

— Слышала? — спросил я.

— Слышала. Стихи?

— Стихи.

— Паш, — Валентина села рядом. Очки — на лбу (привычка: снимает, когда не читает, сдвигает наверх). Брошь с янтарём — на вороте платья. Лицо — спокойное, но — тревога: всегда, когда о детях, — тревога. — Она — талантливая. Правда. Я — учительница, двадцать лет. Вижу — когда талант, когда — старательность. Катя — талант. Надо что-то делать.

— Что — «что-то»?

— Не знаю. Литературный кружок? В районе — есть? Нет? Тогда — может, в Курске? У Мишки — есть знакомые? Нет. Может — через школу — конкурс какой-нибудь? Областной?

Валентина — когда планирует — превращается в того же менеджера, что и я. Только — без бизнес-терминологии. Её язык — школьный: «кружок», «конкурс», «олимпиада». Суть — та же: развитие таланта, поиск среды, создание возможностей. Валентина — директор школы, и школа — её стартап. Катя — её лучший «продукт».

— Подумаем, — сказал я. — Вместе. Не спеши. Ей — тринадцать. Впереди — годы.

— Годы летят, Паш. Мишке — было тринадцать, а теперь — в институте. Мигнёшь — и Катя…

Не договорила. Не нужно. Мы оба знали: Катя — вырастет. Уедет. Как Мишка. Как все дети — из деревни — в город, из тишины — в шум, из «руки мамы в муке» — в жизнь, которая пахнет не тестом, а — чем-то другим. Типографской краской, если повезёт.

Литинститут. Журфак. Москва. Через четыре-пять лет — если всё пойдёт, как нужно. Если — страна не развалится раньше, чем Катя успеет поступить. Если — перестройка не превратит институты в руины. Если — девяносто первый не отменит всё, что мы планируем сейчас.

Но — это мои страхи. Не Катины. Катя — пишет стихи про тишину полей и руки мамы. И пусть — пишет. Пока — пусть.

Среда — университет. Третий месяц. Клуб — привычный: стулья (Лёха расставляет на автомате), доска (школьная, «ГО» — давно стёрлось), мел (привожу регулярно). Таисия Ивановна — смирилась и даже — гордится: «У нас — университет! В клубе!»

Тридцать пять человек. Было — двадцать три. За три месяца — плюс двенадцать. Рост — пятьдесят два процента. В стартапах — такая конверсия считается отличной. Здесь — то же самое: сарафанное радио, «слышь, там — интересно», «Сомова — толково объясняет», «Кузьмич ходит — значит, стоит».

Кузьмич — ходил. Каждую среду, каждую субботу. Не засыпал — уже два месяца. Вопросы задавал — сначала робко (Кузьмич — робко! невозможное — возможно), потом — увереннее. «Ирина Пална, а ежели бригада — в плюсе, а колхоз — в минусе, это как?» Сомова — объясняла. Терпеливо. С цифрами. Кузьмич — кивал. Записывал — в свою тетрадку, криво, крупно. И — я видел: понимал. Не всё — но главное. «Плюс» — хорошо. «Минус» — плохо. «Разница» — моя. Остальное — детали.

Воронцов — приезжал по субботам. С Крюковым — неразлучны: опытные делянки, образцы почвы, споры о подвижном фосфоре. Крюков — впервые за двадцать пять лет — говорил на занятиях. Не лекцию — комментарии. Воронцов объяснял теорию — Крюков добавлял практику: «Это по учебнику. А у нас — вот так. Потому что чернозём — не учебник. Чернозём — живой.» Зал — слушал. Потому что — когда два профессионала спорят — это интереснее любого кино.

Сомова — привозила учебники. Свои — малотиражные, пятьсот экземпляров, из которых триста — лежали на складе. Теперь — не лежали: раздала двадцать штук. Колхозники — читали (не все, не целиком, но — листали, подчёркивали, спрашивали). Андрей — прочитал. Весь. От корки до корки. Пришёл — с закладками из газетных полосок.

— Палваслич, — тихо, после занятия. Зал пустел, Сомова собирала тетрадь. — Тут написано — «нормативный метод учёта затрат». А мы — как считаем? По нормативному?

Я посмотрел на него. Андрей Кузьмичёв. Двадцать три года. Бывший — не буду. Нынешний — помощник бригадира, учётчик, слушатель курсов. Читает учебник по экономике сельского хозяйства. Спрашивает про «нормативный метод учёта затрат». Спрашивает — и в голосе — не зубрёжка, не формальность. Интерес. Живой, настоящий, голодный.

— По нормативному, — ответил я. — С элементами попередельного. Хочешь — объясню разницу?

— Хочу.

Мы стояли — в пустом клубе, у доски, на которой Сомова чертила графики себестоимости, — и я объяснял двадцатитрёхлетнему помощнику бригадира разницу между нормативным и попередельным методами учёта затрат. В 2024-м — это второй курс экономфака, лекция номер четырнадцать, конспект — три страницы. Здесь — два мужика у доски, мел, вечер, пустой клуб.

Андрей — записывал. Каллиграфическим почерком. С закладками.

Сомова — задержалась у двери. Смотрела. Потом — подошла:

— Павел Васильевич, — тихо, чтобы Андрей не слышал. — Кузьмичёв — способный. Ему бы — в институт. Заочно. У нас — есть заочное отделение. Экономика сельского хозяйства. Я — могу помочь с документами.

— Рано, Ирина Павловна. Психологически — рано. Дайте ему ещё год. Пусть — окрепнет.

— Год — ладно. Но — не потеряйте его. Такие — редкость.

Такие — редкость. Сомова — преподаватель с пятнадцатилетним стажем. Видела — сотни студентов. И говорит: «редкость». Об Андрее. О парне, который два года назад не мог спать без кошмаров.

Зародыш управленца — рос. Уже — не зародыш. Росток. Хрупкий, но — упорный. Как озимая пшеница — прижатая снегом, выбитая морозом, но — растущая. Тихо. Упрямо.

Звонок от Тополева — в пятницу, вечер. Голос — нервный, быстрый, с хрипотцой (курит — не бросил, хотя Павел советовал).

— Павел Васильевич, — без предисловий. — У меня — беда. Два механизатора уволились. Фомин и Сидоренко. Уехали — в город, на завод. Зарплата — стабильная, квартиру обещают, а тут — рейды, выговоры, «программа дисциплины». Надоело им, Павел Васильевич. Надоело — и уехали.

Я сел. Тополев — нервничал, и это — заразно. Два механизатора — для «Знамени труда» — катастрофа. У Тополева — восемь тракторов, три комбайна, четырнадцать механизаторов — было. Теперь — двенадцать. А техника — не ждёт: лето, культивация, подкормки, сенокос. Каждый день без тракториста — потерянные гектары.

И — сеть. «Знамя труда» — второй узел сети. Если Тополев просядет — сеть трещит. Если сеть трещит — «Рассвет» теряет обменный ресурс: технику, людей, зерно. Сеть — организм: один орган заболел — всё тело страдает.

— Серёж, — я сказал. — Спокойно. Давай по порядку. Техника — что стоит?

— Два ДТ-75 — стоят. Без механизаторов. На них — культивация южного массива. Шестьсот гектаров. Если не проведу до конца августа — сорняки задушат озимые.

— Ладно. Вот что делаем. Я — даю тебе Серёгу Рябова. На месяц. Один тракторист — не два, но — один лучше, чем ноль. Серёга — опытный, ДТ-75 знает, работает быстро. Месяц — хватит?

— На месяц — хватит. А потом?

— Потом — ищешь людей. Через райком, через военкомат, через — кого угодно. Демобилизованные, переселенцы, шабашники — кто угодно, лишь бы — за рулём трактора. И — Серёж: подними зарплату. Механизаторам. Через хозрасчёт — привяжи оплату к результату. Чтобы — не уезжали. Чтобы — выгоднее было пахать, чем стоять у станка. Понимаешь?

— Понимаю, — Тополев выдохнул. — Павел Васильевич, спасибо. Серёга — когда?

— В понедельник. Приеду — привезу.

Положил трубку. Сел. Подумал.

Серёга Рябов. Двадцать девять лет, тракторист, друг Андрея. Один из лучших — после Кузьмича. Отдать на месяц — больно: у нас тоже — культивация, тоже — сенокос, тоже — каждый человек на счету. Но — сеть. Сеть важнее одного тракториста. Если Тополев рухнет — рухнет звено. А звено — это не только «Знамя труда». Это — обмен техникой, кадрами, опытом. Это — четыре колхоза, которые вместе — сильнее, чем по отдельности.