Год урожая 4 (СИ) - Градов Константин - Страница 25

Экскурсия — молочный цех: сепаратор, маслобойка, чан для творога. Всё — не новое (артуровское оборудование, восстановленное Василием Степановичем), но — чистое. Блестящее. Антонина — командовала, показывала, объясняла: «Вот — молоко утреннее. Сюда — сепарируем. Сюда — сливки. Из сливок — масло. Из обрата — творог. Отходов — ноль. Всё — в дело.»

Лещенко — фотографировал. Антонина у сепаратора — «Зенит» щёлкнул. Антонина с бруском масла — щёлкнул. Антонина — с тетрадкой (общей, девяносто шесть листов, той самой): «Вот — расход молока за месяц. Вот — выход масла. Вот — себестоимость. Вот — маржа.»

— Маржа? — Лещенко переспросил. Слово — непривычное для колхозного лексикона.

— Разница между себестоимостью и ценой продажи, — Антонина ответила невозмутимо. — У нас на курсах объясняли. Сомова — преподаватель из сельхозинститута.

Лещенко записал: «курсы», «преподаватель из сельхозинститута», «маржа» — из уст бригадира фермы. Я видел: строчка за строчкой — его скепсис таял. Не исчезал — таял. Как снег в апреле: ещё лежит, но — рыхлеет, оседает, уступает.

Потом — ферма. Коровник. Чистый — не к приезду, а — всегда (Антонина не терпит грязи, и коровы — отвечают: удой — четыре тысячи двести, стадо — здоровое, Семёныч — ветеринар, пять лет трезвый, бдит). Лещенко — прошёл по проходу, посмотрел — стойла, кормушки, вентиляцию (кустарную, но — работающую).

— Чисто, — сказал. Тихо. Записал.

Потом — магазин. В райцентре. Десять квадратных метров, вывеска «РАССВЕТ», Маша за прилавком. Очередь — шесть человек (будний день, утро — немного). Маша — в белом халате, улыбается, считает.

— Это — ваш? — Лещенко посмотрел на меня.

— Наш. «Пункт реализации продукции подсобных хозяйств колхоза.»

— Магазин, — он поправил. Усмехнулся. — Назовём вещи своими именами, Павел Васильевич. Это — магазин. Колхозный магазин. В райцентре. Без посредников. Вертикальная интеграция — от коровы до прилавка.

Я посмотрел на него. «Вертикальная интеграция» — слова, которые я думал. Про себя. На языке 2024-го. Лещенко — произнёс их вслух. На языке 1983-го. Журналист — не дурак. Журналист — тридцать лет писал о сельском хозяйстве. Видел — сотню колхозов. Понимает — систему. И видит — исключение.

— Можете так написать? — спросил я. Осторожно.

— «Вертикальная интеграция»? — Лещенко хмыкнул. — Нет. Это — для западных журналов. Для «Известий» — «замкнутый цикл производства и реализации». Тот же смысл — другие слова. Мы же — советская газета.

Мы. Он сказал «мы» — про газету. Не «они» — «мы». Значит — пишет. Значит — материал есть. Значит — статья — будет.

День третий. Университет. Правление. Разговоры.

Утром — Лещенко попросил поговорить с людьми. Не с «показательными» — с обычными. «Павел Васильевич, дайте мне час. Один. Без вас. Я — похожу по деревне. Поговорю. Сам. Вы — не обижайтесь, но — когда председатель рядом, люди говорят не то, что думают.»

Не обижаюсь. Правильно. Профессионально. Лещенко — журналист старой школы: сам ходит, сам спрашивает, сам проверяет. Не с диктофоном (в восемьдесят третьем диктофон — роскошь и подозрение), а — с блокнотом. Глаза — в глаза. Вопрос — ответ. Записал.

Час. Я — сидел в правлении, пил чай Люсин (три ложки сахара — Люся не меняется), и — нервничал. Потому что — не контролировал. Не знал — с кем Лещенко разговаривает, что спрашивает, что ему отвечают. Может — Дед Никита расскажет, что «раньше лучше было, при Сталине порядок был». Может — кто-то из недовольных (а недовольные — есть всегда, в любом коллективе, в любую эпоху) — скажет что-нибудь кривое. Может — Хрящев (хотя до «Зари коммунизма» — тридцать километров, но мало ли).

Через час — Лещенко вернулся. Тихий. Задумчивый. Блокнот — исписан.

— Ну? — я спросил. Без обиняков. Нервничать — устал.

— Павел Васильевич, — Лещенко сел. Снял пальто (московское, потёртое — лёгким курским летом — лишнее). — Я поговорил с двенадцатью людьми. Доярка, тракторист, бухгалтер, ветеринар, завхоз, продавщица — ваша Маша, кстати, удивительная девочка, — учительница — ваша жена, парторг, старик какой-то — девяносто три года, говорит «газ хорошо, а печка лучше»…

Дед Никита. Ну конечно.

— … и ещё один. Молодой парень. Тихий. Сидел у правления на лавочке, записывал что-то в тетрадку. Я подсел, спросил — кто, чем занимается. Он — помощник бригадира. Кузьмичёв Андрей.

Андрей. У меня ёкнуло.

— Он мне рассказал, — Лещенко говорил медленно, подбирая слова. — Не сразу. Долго молчал. Потом — начал. Что — служил. Что — вернулся. Что — было плохо. Что — здесь, в колхозе, — помогли. Что — теперь работает, учится, считает. Что — хочет дальше.

Пауза. Лещенко смотрел — на блокнот, на свои записи. Потом — на меня.

— Павел Васильевич, я не буду об этом писать. Тема — закрытая. Афганистан — в «Известиях» — нельзя. Вы знаете.

Знаю. Афганистан в 1983-м — тема-табу. Газеты писали об «интернациональном долге» и «помощи братскому народу». О том, что парни возвращаются — сломанными, пустыми, с кошмарами — не писали. Не потому что журналисты не знали. Потому что — нельзя.

— Но — я запомню, — Лещенко добавил. — Когда-нибудь — можно будет. И тогда — напишу. Не сейчас. Потом. Но — запомню.

Он замолчал. Я — тоже. Два взрослых мужика — в кабинете правления, чай, тишина. И — невысказанное, тяжёлое, как свинцовый гроб, который привезут в деревню через три месяца.

— Игорь Семёнович, — сказал я. — А что — напишете? Сейчас?

Лещенко — достал блокнот. Пролистал — медленно. Страницы — мелким почерком, стенографические значки, стрелки, подчёркивания.

— Напишу — правду. Впервые за долгое время. Колхоз, где цифры — настоящие. Где бригадир считает солярку. Где доярка знает слово «маржа». Где магазин — свой, без посредников. Где учатся — вечером, после работы. Где председатель — орденоносец, и орден — заслуженный. Это — хорошая история, Павел Васильевич. Настоящая. Я давно не писал — настоящих. Спасибо.

Он встал. Пожал руку — и рукопожатие было другим: не вялым, как при встрече, — крепким, как будто за три дня — рука набрала силу. Или — просто Лещенко перестал экономить энергию на вежливость и начал тратить её на уважение.

— Статья — через две недели. Я пришлю — через обком — вёрстку на согласование. Фотографии — выберу лучшие. Заголовок — пока думаю.

— Спасибо, Игорь Семёнович.

— Не за что. Это — моя работа. Просто — впервые за годы — приятная.

Уехал. На попутке — до Курска, оттуда — поездом в Москву. С блокнотом, с «Зенитом», с двумя плёнками отснятого материала и — я надеялся — с историей, которая стоила рассказа.

Статья вышла через семнадцать дней. Шестнадцатого августа. Полполосы в «Известиях», четвёртая страница — раздел «Экономика. Сельское хозяйство.»

Заголовок — «Рассвет на 'Рассвете": как курский колхоз стал лабораторией нового хозяйствования.»

Под заголовком — фотография: я — на поле, Кузьмич — рядом, Крюков — на фоне. Лещенко выбрал — точно: не постановочную (их не было), а — рабочую, живую, пойманную щелчком между фразами. Три мужика — в поле, в рабочей одежде, на фоне пшеницы. Без галстуков, без трибун, без красных знамён. Просто — работа.

Вторая фотография — Антонина у сепаратора. В белом халате, с бруском масла в руках, взгляд — гордый, командный. Подпись: «Бригадир А. Г. Козлова: 'Мы считаем каждый литр"».

Третья — Кузьмич на тракторе. Кепка, улыбка (редкая — Лещенко поймал), руки на рычагах. Подпись: «Бригадир И. М. Кузьмичёв: тридцать пять центнеров с гектара — не предел.»

Текст — я прочитал три раза. Первый — быстро, пробегая глазами, выхватывая ключевые слова: «хозрасчёт», «себестоимость», «экономия горючего», «вечерние курсы», «магазин», «орденоносец Дорохов». Второй — медленно, вчитываясь, проверяя: не переврал ли что? Не приукрасил? Не придумал? Третий — с карандашом, подчёркивая — то, что понравилось, и то, что — насторожило.

Понравилось — многое. Лещенко писал — профессионально, скупо, без советского пафоса (насколько это возможно в «Известиях»). Факты — точные (я сверил с ведомостями Зинаиды Фёдоровны). Цитаты — настоящие (Кузьмичу — «моё», Антонине — «считаем каждый литр»). Тон — уважительный, но — без лакировки. Лещенко написал не «передовой колхоз, достойный подражания», а — «хозяйство, которое ищет ответы на вопросы, которые завтра встанут перед всей страной». Тонко. Умно. Опасно — для 1983-го: потому что «вопросы, которые встанут перед всей страной» — это намёк на реформы, а реформы — тема, которую при Андропове обсуждают шёпотом.