Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 7

Авксентий Мамонтович стоял в двух шагах от прилавка и слушал, позабыв про водку. Сердце стучало часто и гулко, кровь прилила к щекам, отчего мясистая физиономия помещика сделалась свекольного цвета, который, впрочем, можно было списать на жару и давку.

Расспрашивать подробнее Шубин не стал. Незачем. Платонов мёртв или при смерти за океаном, что ровно одно и то же, а кроме Платонова тут бояться некого. Засекина с её наёмниками? Боярин фыркнул. Тюфякин? Помещик вспомнил, как суздальский князь в прошлом году, посещая с визитом первую купеческую гильдию, испугался брехливой псины на улице, спрятавшись за охранником, и мысленно поставил на этом точку. Управлять шестью княжествами из этой компании не способен ни один, а уж ему, столбовому дворянину, указывать и подавно никто не станет.

Он развернулся и ринулся обратно к пролётке, раздвигая ярмарочную толпу животом. Степан, задремавший на козлах, подскочил от хозяйского окрика, и пролётка выкатилась из Суздаля, подпрыгивая на колдобинах.

До самого Горюхина Шубин не проронил ни слова. Сидел, уставившись в одну точку, и на его обычно расплывчатой физиономии проступало нечто, отдалённо похожее на сосредоточенность.

Он мнил себя человеком действия. Ошибочно, как и почти всё, в чём Шубин был убеждён. Человек действия оценивает обстановку, просчитывает последствия и выбирает верный ход; боярин же просто делал первое, что приходило в голову, и принимал отсутствие немедленной расплаты за одобрение свыше.

За три дня, с четверга по субботу, он перевернул жизнь Горюхина и окрестностей.

Заставу укрепили. Фомка с Игнатом получили подмогу — пахаря Петруху и деревенского кузнеца Акима, которого Шубин снял с работы, не спрашивая, хочет ли тот торчать на перекрёстке с винтовкой. Рядом с дорогой вкопали два столба и перетянули между ними верёвку. Вместо алтына с телеги помещик назначил рубль, с купеческих обозов — два, с верховых — так уж и быть, алтын.

Первый купец, подкативший к заставе с тремя возами льняного полотна, услышал новую цену, побагровел и заявил, что это грабёж.

— Дорога барская, — ответил Фомка, шмыгнув носом. — Барин так решил. Не нравится, езжай лесом.

Купец поругался, выложил шесть рублей и уехал, пообещав пожаловаться воеводе. Пожаловался ли, Шубин не знал и знать не хотел. Воевода уже доказал свою беспомощность: две недели молчания после первого рапорта говорили за себя.

Второй удар боярин направил на школу.

Открыли её в Горюхине по указу администрации Платонова. Учителя прислали из Суздаля — молодого парня по фамилии Лапин, выпускника какого-то педагогического заведения, тихого, в очках с треснувшей дужкой, с чернильными пятнами на пальцах. Лапин учил детей грамоте, счёту и основам истории. Занимались в пустовавшей избе на краю деревни, расчищенной, побелённой, заставленной самодельными скамейками.

Шубин явился в школу в пятницу утром, в полном камзоле и с выражением лица, которое, по его замыслу, должно было внушать почтение, а на деле внушало оторопь. Лапин как раз растолковывал детям таблицу умножения.

— Собирай вещи и уматывай! — заявил Авксентий Мамонтович с порога. — Школа закрыта.

Лапин поправил очки, посмотрел на помещика снизу вверх и спросил:

— По чьему распоряжению?

— По моему, — боярин ткнул себя пальцем в грудь, едва не оторвав пуговицу. — Это моя деревня. Мои крестьяне. Мои дети. Я решаю, чему их учить и учить ли вообще.

Боярин сам читал по складам и однажды, лет десять назад, подписал чек на большую сумму, чем собирался, перепутав «двадцать» и «двести», после чего невзлюбил грамотность как явление. Школа в его деревне, таким образом, была для помещика оскорблением не только политическим, но и глубоко личным.

— Школа открыта по указу княжеской канцелярии, — возразил Лапин, и голос его, хоть и дрожал, не сломался. — Я подчиняюсь Суздальскому воеводе, а не вам.

— Воевода далеко, а я вот он, — Шубин шагнул к нему, и от помещика пахнуло вчерашней водкой и чесноком. — Считаю до десяти. Потом Фомка с Петрухой помогут тебе собраться.

Лапин не стал ждать до десяти. Он посмотрел на двадцать три пары детских глаз, прямо сейчас глядевших на него из-за самодельных парт, собрал тетради, мел, потрёпанный учебник арифметики и стопку прописей, затолкал всё в холщовый мешок и вышел. Дети молчали, и только Нюрка, дочь кузнеца Акима, заплакала тихо, без рёва, размазывая слёзы по щекам, и постепенно её плач подхватили остальные. Звук этот провожал учителя, пока тот шагал по деревенской улице к околице — сутулый, с узелком через плечо.

Авксентий Мамонтович наблюдал из окна кладовки и не слышал ничего, кроме собственного ликования. В его голове происходящее выстраивалось в победную цепочку: выгнал платоновского прихвостня и лазутчика, восстановил должный порядок.

Порядок, в понимании Шубина, включал и третий пункт — крестьян. При Тюфякине Авксентий Мамонтович драл с мужиков три шкуры, и никто не пикал. Потом явились платоновские порядки, и драть стало опасно, потому что мужик мог пожаловаться и жалобу бы приняли. Теперь жаловаться некому. Шубин восстановил старые подати, которые отменила администрация Прохора: подворный сбор, «помещичий процент» с урожая в четверть собранного, натуральную повинность — три дня в неделю на барской пашне вместо одного. Мужики заворчали, но подчинились, потому что привычка гнуть спину перед барином выжигалась из хребтов поколениями, и полугода платоновских порядков не хватило, чтобы её вытравить.

Противодействовать помещику оказалось некому. Воевода Суздаля, получив жалобы от возчиков и донесение от выгнанного учителя Лапина, составил очередной рапорт и отправил в Угрюм, где бумага легла в стопку к таким же. Полиция не вмешивалась. Там хватало дел по прямому профилю, и до самоуправства мелких помещиков не доходили руки. Да и некоторые чины считали происходящее вполне справедливым, хотя и противоречащим указу. Шубин дворянин, формально на своей земле, а князя, который мог бы отдать прямой приказ, нет, и неизвестно, будет ли вообще.

Боярин ликовал с искренностью, опасной для окружающих и губительной для него самого. Ему казалось, нет, он был твёрдо уверен, что «настоящие дворяне» по всему княжеству мыслят так же, просто молчат, и нужен лишь человек, который произнесёт вслух то, что остальные шепчут за закрытыми дверями.

В субботу Шубин приказал Степану запрячь лучшую тройку и отправился объезжать соседей.

Первым был Рябов из Заречного, с которым и так всё было ясно: сосед давно пел в унисон и поставил собственную заставу. Рябов выслушал горячие речи, кивая с энтузиазмом, и согласился на всё, потому что соглашаться с Авксентием Мамонтовичем было единственным, что Рябов умел делать хорошо.

Вторым оказался помещик Колыванов, владелец двух деревень к югу от Суздаля, мужчина неразговорчивый и осторожный. Колыванов слушал молча, покачивая головой, и на все горячие речи ответил одной фразой: «Подумаю, Авксентий Мамонтович», что на его языке означало «нет», но Шубин этого не разобрал и записал соседа в сочувствующие.

Через полчаса после отъезда гостя Колыванов запер ворота, велел жене никому не отпирать, особенно «если приедет этот дурень», и сел пить чай с выражением лица, с каким люди обычно пережидают град.

Третьим и четвёртым были братья Протасовы из Ильинского — оба лысые, толстые, похожие друг на друга, как два горшка из одной глины. При Тюфякине Протасовы владели мельницей на ручье и брали помольный сбор, который новая администрация признала незаконным. Братья затаили обиду и теперь, услышав от Шубина, что «время вернуть своё, покуда некому помешать», переглянулись и синхронно кивнули.

— Мы же сами пришли к Платонову, — повторял Шубин, сидя в гостиной Протасовых и размахивая чашкой, из которой расплёскивалось на камзол.

В его воображении он стоял вровень с князем Тюфякиным и Угрюмский князь практически упрашивал их двоих войти в его союз.

К концу визита из чашки на камзол вылилось столько, что батюшкин бархат сменил цвет с тёмно-зелёного на пятнисто-бурый, и в таком виде помещик напоминал не столько предводителя суздальского дворянства, сколько скатерть после именин.