Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 55

Родион перечитал листок дважды и потянулся к картотеке. Чутьё, нажитое годами, шевельнулось раньше, чем он подобрал ему оправдание. Сведя рапорт с прежними сводками, начальник разведки нашёл то, что порознь не значило ничего, а вместе ложилось в скверный узор. Похожие пропажи за минувший год отметились ещё в трёх точках на севере Содружества. Все три — глухие деревни, затерянные в лесах, все три случая списаны на Бездушных, и ни в одном не нашлось тела.

Само по себе отсутствие тел ещё ничего не доказывало, и Коршунов разбирался в этом лучше многих. Убитые твари встают новыми Бездушными, и трупов от них не остаётся. Зато обычно остаётся другое: выломанные двери, кровь на снегу, переломанная утварь, немой след того, как живое отбивалось от мёртвого до последнего вздоха. Здесь не находили и этого.

Копнув глубже, начальник разведки выудил подробность, от которой по хребту прошёл озноб. В деревушке, забившейся в вологодскую глухомань, перед самыми пропажами видели чужака, и описывали его на диво схоже: господин в дорогом пальто, говорит негромко, без спешки. Наведывался дважды, и оба раза подолгу засиживался с вдовой деревенского кузнеца. Женщина эта за три последних года потеряла всех: старший сын погиб от Бездушных, младший утонул, мужа забрала болезнь. Осталась одна, раздавленная горем и никому не нужная, и после второго прихода господина в пальто исчезла первой. Следом пропали ещё пятеро: бобыль без родни, бездомный старик, две незамужние сестры и подросток-сирота, прибившийся к деревне после прошлого Гона.

Коршунов отложил перо и долго смотрел на выписанный столбиком список имён. Складывался повторяющийся узор, и нравился он начальнику разведки всё меньше. Выбирали отчаявшихся и одиноких, тех, кого не бросится искать ни одна живая душа. Работорговцы так не работают: им нужны молодые и крепкие, на которых найдётся покупатель. Бездушные тем более не выбирают, они хватают всякого, кто подвернулся. А тут кто-то отбирал прицельно, выуживая по деревням сломленных и никому не нужных людей, и весь вопрос упирался в одно: зачем?..

Отыскалась и вторая нить. Доносчик из-под Твери упоминал такого же гостя: одет хорошо, лицом бледен, в речах нетороплив, и тоже не из местных. Совпадение ли это, один и тот же человек или целая организация, рассадившая своих по северным захолустьям, Родион сказать пока не брался.

До князя дело дошло вскользь, втиснутое между двумя рапортами поважнее. Нажимать Коршунов не стал. Покажись он Прохору с одной голой догадкой, вышел бы паникёр, а паникёров начальник разведки не выносил, и меньше всего в себе самом. Выложил суть, и только суть. Повторяющийся рисунок пропаж. Тощую стопку выписок. Столбик вопросов, на которые ответов не было. Прохор скользнул взглядом, кивнул, убрал услышанное в дальний ящик памяти, и понять его было нетрудно: голову князя в ту пору распирало другое, реформа да новая волна присяг от князей, Стрелецкий корпус, дела, что наступали друг другу на пятки.

— Приглядывай, — бросил князь.

Козырнув и обронив своё «так точно», Родион вышел. Спорить и впрямь было не с чем. Ни тела. Ни свидетеля, помимо безымянного господина в пальто. Ни мотива, на который можно было бы нанизать остальное. И всё же что-то под ложечкой подсказывало: за пропажами стоит чья-то рука, большая и приученная подбирать за собой каждую нитку. Беда в том, что предчувствие к делу не подошьёшь. Возражать князю было не из-за чего, тем более что своих хлопот у Родиона хватало по самое горло.

У себя он завёл папке отметку «приоритет Б, наблюдение». Закрывать дело не стал. Таких сусликов Коршунов, что называется, ел на завтрак, и пустую на вид зацепку без присмотра не бросал. Что-то тут было, просто пока не нащупывалось, что именно.

[1] Фермы — несущие конструкции, состоящие из соединённых между собой стержней, которые образуют жёсткую решётку из множества треугольников. Они принимают на себя основной вес проезжей части и транспорта, равномерно распределяя нагрузки на опоры.

Глава 16

Дорога от Нижнего Новгорода до Покрова заняла почти пять часов, и всё это время князь Игорь Павлович Трубецкой просидел на заднем сиденье молча, провожая взглядом убегающие назад поля. Конец августа высушил обочины до хрустящей желтизны, над дальним лесом стояло низкое предвечернее солнце, и шофёр давно перестал заговаривать с государем, прочитав по его лицу, что разговора сегодня не выйдет.

Злость Трубецкой вёз с собой от самого съезда. Там с ним обходились условно вежливо, как с человеком, чьё положение всем за столом понятно и которого щадят из приличия. Князь Гагарин при встрече справился о здоровье, а потом, будто невзначай, поинтересовался, сам ли Покров ещё назначает пошлины на своих заставах или их теперь спускают из Угрюма. Вокруг прозвучали сдержанные смешки. Крупный поставщик соли, наливая вино, спросил, доводить ли цену до сведения князя или сразу переслать «тем, кто теперь ведёт ваши дела». Каждый такой укол был мелким, ни к чему не придерёшься, и оттого особенно едким.

Сцепив зубы, Трубецкой игнорировал насмешки.

Поелозив по спинке сиденья, он отвернулся к окну и сам не заметил, как соскользнул мыслями почти на месяц назад, в ту ночь, когда заговорщиков после суда выслали за пределы княжества.

Князь Платонов спас ему тогда и жизнь, и трон, и по всякой здравой мерке Трубецкой должен был бы спать в ту ночь крепче обычного, однако он не спал вторую ночь подряд.

Дело было даже не в Платонове. Дело было в том, как объяснить случившееся своим дворянам. Наутро ему предстояло собрать покровских бояр и сказать им в лицо, что Покрова больше нет как самостоятельного княжества. Что он, Трубецкой, чей род держал эту землю столетиями, передал её в управление соседу. Как ни поверни сказанное, выходило одно: продался, поджал хвост перед тем, кто сильнее, и лёг под него ради защиты. Бояре покивают в глаза, а за спиной зашепчут: «Наш-то князь оказался заячьей душой». И ведь не оболгут, потому что безопасность он тогда действительно выбрал. А преданы ему были эти дворяне ровно настолько, насколько преданность ничего им не стоила.

Той ночью, лёжа без сна без сна, князь вертел в пальцах подписанную копию клятвы и злился не на Платонова даже, а на одну строчку. «Вассал князя Владимирского». Князь под князем. Тот же боярин под князем, только званием повыше. Унизительно до зубовного скрежета.

Вот тогда и пришла мысль, от которой он сел на кровати.

А что, если убрать из этой строчки слово «князь»? Что, если к тому дню, когда о его поступке узнает в Покрове каждый, от пахаря до графа, Платонов будет уже не просто князем? Восемь земель под одной рукой, три из них — с живыми князьями, оставленными при титулах. По существу перед всеми давно стоял не сосед-ровня, а государь над государями, и только звание не поспело за силой. Стоило назвать вещи своими именами, и вхождение Покрова начинало звучать совсем иначе. Не «Трубецкой продался соседу», а «Покров вошёл в состав великой державы». Не капитуляция перед равным, а присоединение к чему-то большему тебя самого. Пред таким и колено преклонить было не зазорно.

Бояре проглотят это легко. Простолюдины проглотят ещё легче. А сам он из князя-неудачника, отдавшего вотчину, превращается в дальновидного человека, что первым разглядел восход новой державы и привёл свой народ под верную руку, пока другие топтались в задних рядах. Чем дольше он лежал с этой мыслью, тем завлекательнее она делалась.

Глядя в окно на проносящийся мимо лес, Трубецкой поморщился, возвращаясь в настоящее.

Тогда он эту мысль так и не превратил в план действий. Струсил проявить инициативу, понадеялся, что всё уляжется само, и принялся жить дальше в неудобном качестве. Сегодня за эту трусость ему и отплатили унижением. Гагарин с прочими тыкали его носом в то, что он теперь вроде наёмного управляющего при чужом хозяйстве. Даже хуже. Ковров хоть оружейные мастерские за собой удержал, доходы и голос сохранил, а Трубецкой управление землёй потерял начисто, отдав его ландграфу. Некоему Ковалёву, бывшему владимирскому офицеру, которого Платонов приблизил и обласкал титулом. Покровом теперь распоряжался простолюдин. Обряженный в ландграфские шелка, отмеченный княжеской милостью, а всё одно — простолюдин.