Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 52

Костромич не играл: бил быстро и чисто, с холодной злостью, какую за годы службы вырабатывает в человеке не спорт, а война с тварями, где за осечку платят не потерянными очками, а вспоротым брюхом на снегу. Боец из него вышел добротный, и Синеус отметил это спокойно, как мастер оценивает чужую толковую работу. Бросок он провёл прежде, чем в строю успели сморгнуть: короткий нырок под руку, захват на рычаг, и противник приложился спиной о землю. Повернувшись к лежащему спиной, барон стал растолковывать собравшимся, куда ушёл центр тяжести и отчего попытка задавить весом сыграла против самого нападавшего.

Офицер встал потемневший от злости и без всякого предупреждения ударил в спину, понадеявшись подловить наставника на самоуверенности.

Синеус ответил магией. Воздействие вышло коротким и со стороны незаметным, без вспышки и без замаха. Кости в щиколотках костромича на миг забыли привычное положение, сустав ушёл чуть в сторону, и тело, потеряв опору, неловко завалилось набок. Офицер снова сидел в пыли и не понимал, как угодил туда во второй раз.

Барон подал ему руку, вздёрнул на ноги и заговорил вполголоса, так, что разобрал лишь ближний ряд:

— Удары быстрые, но читаются наперёд. Доворачивай корпус на замахе, тогда вложишь вес, и ударит вдвое тяжелее, — по губам скользнула усмешка. — А что начальника решил проверить в спарринге, мне нравится. Уважаю. Только в следующий раз предупреди, я разомнусь.

Ни нотации, ни охоты растоптать в этих словах не нашлось: один деловой разбор и негромкое обещание, что в следующий раз он спросит жёстче. Уходил офицер не посрамлённым, а наученным уму разуму. Строй же зафиксировал иное. Пришлый барон принял вызов без злобы, выиграл шутя и обиды не затаил, а народу, навидавшемуся командиров с дутым гонором это пришлось по нраву. После такого его зауважали быстрее, чем после любого крика.

Вечером Пожарский никуда не уехал, зачерпнул похлёбку из общего котла и подсел к костру, где сбилась дюжина Стрельцов. Своего в доску он не разыгрывал, ему просто так было привычнее. Долгие годы походной жизни отучили его от церемоний, а места у огня доставало всем без разбора, что барону, что зелёному рекруту.

Кто-то из молодых, ещё не растерявший охоты говорить при старших, завёл беседу про стычку с Трухляками на ярославской границе. Подавшись к огню, барон слушал и подбрасывал вопросы, каких офицеры не задают. Откуда потянуло стужей за миг до броска? В какую сторону качнуло стаю? Кого она достала первым? Спрашивал так, будто примерял чужой бой на собственную шкуру, и парень от этого осёкся. Командирам обычно подавай одно: сколько тварей перебили да сколько Эссенции снесли на склад. А тут лезли в самую механику драки.

Дослушав до конца, сержант со старым шрамом наискось через бровь спросил без обиняков:

— Барон, а вы-то сами хоть одного Бездушного вблизи видали?

Синеус затянулся. Помолчал, глядя в огонь.

— Был тут не так давно один. Жирный, холера, и рук многовато. Ничего, управились.

Кто-то у костра нервно прыснул, связав сказанное со страшными слухами из-за океана, из-под Детройта. Сержант от ярких эмоций воздержался. Поймав командирский взгляд, он прочёл в нём такое, от чего шутка скисала на языке. Кивнул. И спрашивать перестал.

Разговор перекинулся на самого барона, на гулявшую по лагерю молву, будто раны на нём затягиваются скорее, чем положено живому. Отнекиваться Синеус не стал, отшутился с привычным висельным юмором:

— Не завидуйте. Бессмертие — это когда не можешь даже нормально сдохнуть.

Бойцы расхохотались над нелепостью сказанного, и Синеус смеялся вместе с ними, перекидывая с пальца на палец потёртую монету. Один лишь старый сержант со шрамом уловил, что под этим смехом нет дна, что человек у костра пошутил про самое страшное, что с ним когда-либо сделали. Расспрашивать он не стал. Молча подбросил веток в огонь и отвернулся к темнеющему лесу.

К утру по лагерю пополз слух, от рядовых к офицерам: приезжий барон вовсе не надменная штабная крыса, как казалось поначалу.

Столько народу кабинет княжеского поместья собирал нечасто. Разговор предстоял долгий, и я заранее велел придвинуть к большому столу второй, поменьше, расстелить чертежи, подать вдоволь чаю и печенья.

Бирман с Фишером сели бок о бок. Глянув на рижанина, я отметил, что пальцы у него больше не приплясывают, как в нашу первую встречу над этим самым листом: сидел он не просителем с несбыточной мечтой, а человеком, чью выдумку князь счёл достойной реализации. Напротив пристроился Максим Арсеньев, выложив перед записную книжку. Белозёров со Стремянниковым-младшим осели в дальнем углу за папками. Пётр Павлович, сухопарый, с резким птичьим профилем, по давней привычке отодвинулся в сторонку — туда, откуда видно сразу всех. Последней влетела Василиса. Швырнув на стол свёрнутые чертежи третьего горизонта шахты, она опустилась в кресло с лицом человека, которому и без всяких железных дорог забот хватает.

Перед каждым лежала копия фишеровского чертежа с моими правками, набросанными ещё в Гавриловом Посаде: рунный контур, узел за узлом обнявший остов тепловоза.

— Чертежи видели все, — начал я, накрыв ладонью свой лист. — Рунную часть Карл проверил. Давай коротко.

— Математика сходится, — отозвался Бирман, потерев запавшие глаза. — Прибавка к отдаче около трети, расход режется заметно. Контур собран чисто, без хлипких стыков. Замысел вполне рабочий.

— Значит, вопрос теперь не «делаем ли», а «как», — продолжил я. — Нам нужно решить четыре вещи. По какому маршруту проложим дорогу? Где берём части, которые сами не сделаем? Откуда возим топливо? И сколько денег из казны на это закладываем? По порядку.

Развернув на столе карту, я провёл пальцем линию от Угрюма к Владимиру и дальше на юго-восток.

— Первый маршрут тот, где дорога принесёт больше всего. Угрюм — Владимир — Муром. Полтораста километров. От Угрюма до Владимира тридцать, от Владимира до Мурома сто двадцать. Муром даёт выход к Оке, а через неё к Волге. Сумеречная сталь, продукция Бастиона, оружие пойдут по рельсам до Мурома за четыре часа, дальше по воде в десятки княжеств. Сейчас грузовики тащатся до Волги полтора суток, жгут горючее и требуют солидную охрану по дороге. Вторую ветку, когда дойдём до неё, я бы прокладывал в Гаврилов Посад, к порталу, но это так, наперёд смотрю…

Арсеньев повёл пальцем вдоль вычерченной линии и нахмурился.

— Клязьма, Ваша Светлость. Её придётся перейти дважды, по пути во Владимир и по пути в Муром. Без мостов не обойтись, а мост через такую реку — это не насыпь накидать.

— Геоманты поставят каменные опоры из цельного грунта, — ответил я. — Прецедент есть, мы так строили русло канала под баржи в Угрюме. Стальные фермы[1] для моста отольёт Демидов по нашей спецификации, сборку поведут наши инженеры на месте. Мост и впрямь самый трудный узел трассы. Считаю, что на каждый уйдёт около двух месяцев, поэтому строить будем одновременно.

Возражений на это не последовало, и я перешёл к следующему.

— С частями начнём с двигателя. Наш Бастион его не потянет: мощностей не хватает, да и не наша это специализация. Нам нужен дизель, способный тянуть сотни и сотни тонн по рельсам. В Содружестве двигатели внутреннего сгорания серийно делают в одном месте — в Великом Новгороде. У Посадника есть судовые дизели, втрое мощнее грузовых. Берём судовой и приспосабливаем под рельсовую тягу.

— Приспособить — задача не из простых, — заметил Бирман, и в голосе его проступила привычная осторожность мастера, который заранее видит, где работа упрётся. — Другая система охлаждения, другие ударные нагрузки. И передача: на судне вал почти напрямую крутит винт, а тут так нельзя. Поставим гидропередачу, а рывки и старт под нагрузкой возьмёт на себя рунный контур. Принцип, правда, рабочий: судовой дизель рассчитан на долгую ровную нагрузку, а именно это и нужно составу. В общем, с новгородскими инженерами адаптацию провести можно.