Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 41

Я отложил иск, перевёл взгляд на Петра Павловича.

— Ваше мнение?

— Чагин рассчитывает не на выигрыш дел, Ваша Светлость, — произнёс он, подбирая слова с обычной осторожностью. — Громкий проигрыш ему пойдёт на пользу больше выигрыша. Он гонит дело к эскалации, чтобы вытащить нашу внутреннюю тяжбу в Переславскую палату под вывеской «Князь Платонов отбирает у подданных частную собственность». Иски потому и раскиданы по княжествам, чтобы со стороны чудилось стихийное возмущение всего дворянства, от Владимира до Костромы, а не сговор пятерых. И пятеро их, не восемнадцать, оттого что отбирал Чагин хирургически: взял те дворы, где комиссии и впрямь занизили, либо где занижение можно выставить спорным. Качество доказательств вместо числа жалобщиков.

Стремянников помедлил и прибавил то, что понравилось мне меньше всего.

— Беда в том, что по двум-трём искам комиссия и впрямь промахнулась, и в лоб тут не отбиться. Ставку определяет комиссия, а не рынок; раз она занизила — убыток налицо, и отмахнуться не получится. Вы сами строите правовую систему. Если первый же ваш закон на деле топчет частную собственность, система теряет смысл, а вас выставят лицемером.

Захотелось хорошенько стукнуть этого юркого Чагина, а пуще всего, узнать, кто за ним стоит.

Выборочную перепроверку межевания я завёл ещё после муромского дела, когда землемер за мзду занизил оценку в пользу барина и выдал крестьянам негодные отрезки. С тех пор Аудиторский приказ обходил пилотные деревни по очереди, проверяя каждую пятую комиссию, а на то, чтобы накрыть все восемнадцать разом, рук не хватало. До части хозяйств оценщики Артёма добрались бы лишь через неделю-другую. «Людей не хватает», — повторял он. Про мою проверку Чагин, вероятно, знал не хуже меня самого. Кто бы ни стоял за адвокатом, дрался он ровно так, как мне всегда претило драться.

— И это не всё, — Пётр Павлович пододвинул вторую стопку. — Тем же приёмом те же пятеро ударили ещё в одном месте. Чагин собрал коллективную челобитную против самого пилотного проекта и внёс её в Боярскую думу Угрюма.

Логично. Думы Ярославля, Костромы, Мурома мне не указ, их я пропущу мимо ушей. С угрюмской сложнее — здесь моя столица. Отменить указ дума не властна, зато может официально зафиксировать, что исполнение княжеского указа нарушает тот самый кодекс о собственности, который я и провозгласил.

Я поднялся, прошёлся вдоль окна, глядя на черепичные крыши Угрюма, тронутые закатом. Передо мной лежали две дороги, и обе сворачивали в яму. Продавить указ силой значило растоптать собственную судебную реформу, на которую я положил годы. Уступить и переписать пять оценок значило расписаться, что давление работает, и назавтра в суд выстроится очередь из таких же ходоков.

Вот только дорог было не две, да и просчитался Чагин крепче, чем сам полагал. Ударил он точно в зазор: поторопился вскочить, пока моя проверка не докатилась до его клиентов и не вскрыла всё сама, безо всякого иска. Эта самая спешка его и выдавала. Достойный противник дождался бы, чем обернётся аудит, а этот рвался аудиторов опередить. Я слишком долго прожил, чтобы выбирать из того, что мне подсовывают.

Я обернулся к Петру Павловичу.

— В самой их затее сидит фальшь, и крупная. Чагин трубит на весь эфир, что князь отбирает у дворян собственность. Только отбирать у них нечего: земля как стояла за помещиком, так и стоит, иск не про отнятое. Они добиваются другого, чтобы их землю признали более урожайной, а значит и прибыльной, чем оценила комиссия. Чем прибыльнее земля, тем выше арендная ставка. Платит же её не помещик, а крестьянин, что эту землю пашет.

Юрист медленно склонил голову, и по лицу его я видел, что он уже понял, куда я веду.

— И что важнее всего, фальшь эту разглядел бы не я один. Дайте Артёму сличить их заявки с амбарными книгами да с урожаями прошлых лет, он вскроет её и без меня, на то у него целый Приказ. Земля либо родит столько, сколько они кричат, либо нет. Врать тут можно ровно до первой честной ревизии. А ревизию я завёл сам, ещё прежде всякого иска.

— Так точно, — подал голос от стены Коршунов. — Цифру не запугаешь и не подкупишь. Она своё скажет.

Правда была на стороне фактов, и мне оставалось одно: убрать с её пути всё, что её задерживало.

— Через иск перешагнём, — сказал я. — Отвечать на него я не стану. Иск Чагина мне не угроза, а повод сделать разом и в открытую то, что и без него уже шло. Он сам себя подвёл под удар.

Своим распоряжением, не дожидаясь ни судов, ни думы, я отменил и очередь, и неторопливый ход проверки. То, что Аудиторский приказ Артёма проходил выборочно, деревню за деревней, пошло теперь сплошняком: все восемнадцать пилотных деревень разом. И мерили их не по тому, что кричит истец, а по факту. Ставку в пилоте комиссия высчитывает от настоящей доходности земли, а доходность было с чем сличить: государственные отчёты, амбарные книги, закупочные ведомости и мельничные записи показывали, что земля родила за прошлые годы и что с неё ушло на продажу.

Дальше всё раскладывалось само собой. Где комиссия и вправду занизила ставку против настоящих урожаев, там помещик прав, ему вернут недополученное до копейки, и это не уступка, а закон, один на всех. А где помещик руками Чагина требует признать землю богаче, чем она есть, там его утопят собственные бумаги. Если двор так прибылен, отчего в прежних отчётах и закладных он показан скудным? Лгал тогда, будет отдельный разговор, кому и зачем; лжёт теперь — иск пуст, а заявка разоблачена прилюдно. Любой ответ оборачивался против того, кто блефовал, потому что мерили по урожаю, а не по хотению истца. Третьим пластом легла работа самих комиссий: где землемер брал на лапу, подтасовывал доходность, обкраивал крестьянам наделы, перекрывал им воду. Это уже не «помещик прав против реформы», а преступление чиновника по готовой статье.

Смысл хода был не «исправить ошибку» и не «затеять ревизию». Ревизия шла и без того, я лишь форсировал её. На чужую хитрость я отвечал не хитростью: разом убирал с пути правды все заслоны и пускал её вперёд, зная, что голый факт переломит любой подставной иск, как бы складно тот ни был составлен.

Так я переворачивал всю их затею. Иск, отточенный для точечного укола, упирался в сплошную проверку, которую завёл не истец, а князь, и завёл ещё до всякого иска. Переславский замысел выбивался на корню. Не покричишь «князь топчет собственность», когда княжеская ревизия возвращает помещику недополученное там, где комиссия и впрямь ошиблась, и обнажает блеф там, где доходность надули, чтобы потуже затянуть петлю на горле арендатора.

Через два дня я держал речь в Боярской думе Угрюма, отвечая на челобитную.

Зал набился битком. По углам стояли камеры Суворина, и я знал: эфир разлетится по всем княжествам Содружества прежде, чем я договорю. В третьем ряду, прямой как трость, с гладким лицом и сложенными на папке руками, сидел сам Чагин. Пришёл посмотреть. Что ж, пусть смотрит.

На территорию юриспруденции я не полез. Это вотчина Петра Павловича, а тягаться с чужим адвокатом в этом крючкотворстве, значило играть на его поле. Я развернул оружие рукоятью к себе.

— Скажу прямо, — начал я, обводя зал взглядом, — кое-где комиссии оплошали. Занизили ставку, нанесли убыток. Промах уже исправляют по факту, по урожаям и амбарным книгам, и тем, кого обделили, недополученное вернут до последней копейки. Заодно и посмотрим, кто как вёл свои отчётности и не решил ли в них добавить или убрать пару строк, — я многообещающе улыбнулся, и радость дворян несколько поугасла. — Вот вам система в действии.

Чагин тоже уже не выглядел столь довольным собой.

— И ещё одно, чтобы в зале не осталось недосказанного. Челобитная просит вступиться за пять деревень, где комиссии дали слабину. Так вот, проверку всех восемнадцати деревень я завёл сам ещё после муромского дела, ничьей жалобы не дожидаясь, и вы это прекрасно знаете. Аудит шёл по очереди, и до части хозяйств руки пока не дошли. Теперь проверка двинется разом и повсюду. Проверим и казённые оценки, и помещичьи, и работу самих землемеров. Кто чист, тому бояться нечего.