Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 21

Закрыв папку, я накрыл обложку ладонью и смотрел на женщину, которая тридцать лет существовала рядом с Потёмкиным. Наблюдала его двойную жизнь, его обтекаемые эвфемизмы, его «силовые урегулирования». Угасала год за годом, когда прекратились общие ужины, потом завтраки, потом обеды. А когда мужа не стало, трезво решила выжечь гниль собственноручно, потому что понимала: если не она, за это возьмётся кто-нибудь менее разборчивый.

— Благодарю вас, Мария Романовна, — проговорил я. — Ценный подарок. Я это запомню. Со своей стороны хочу, чтобы вы знали: я заинтересован в дружественных отношениях с вашим сыном и вижу серьёзные перспективы в таком союзе. Кирилл показал себя порядочным человеком на совещании в Новгороде, и я это ценю.

Потёмкина склонила голову.

— Я передам ваши слова сыну.

Поднявшись, она застегнула сумку и двинулась к двери, но на полпути обернулась.

— Ваша Светлость, — вдова задержалась у двери. — Когда Кирилл заканчивал академию, я подарила ему боевой жезл. Объехала три магазина в Смоленске, прежде чем выбрала. Он спросил, зачем. Я сказала: чтобы защищал тех, кто слабее. Глупость, наверное… Однако он запомнил. Думаю, вы с ним поладите.

Она кивнула, скорее себе, чем мне, и вышла.

Дверь затворилась за ней, а я сидел, забыв про папку. Потёмкина ведь не про подарок мне рассказывала. Она хотела, чтобы я знал, что её сын не похож на отца. И что непохожим его сделала именно она. Не гены, не учителя — мать, которая годами жила в тени беспринципного мужа-кукловода и вложила в ребёнка лучшее, то, чего в отце не было.

Порода — штука упрямая, но воспитание пересилило кровь. Я знал это лучше большинства живущих, потому что тысячу лет наблюдал, как наследники великих родов вырождаются в ничтожества, а из захолустных семей поднимаются люди, идущие наперекор своей наследственности. Потёмкин сеял отравленные ростки. Его жена тридцать лет молча растила в том же доме противоядие. Воля против крови. И воля победила.

В Суздаль я приехал в конце первой недели июня с гвардией Федота: два бронированных внедорожника, восемь бойцов в полной выкладке. Достаточно, чтобы послать сигнал, недостаточно для карательного рейда. Операций намечалось две — громкая и тихая, и начинали мы с громкой.

Шубина взяли в его поместье на рассвете. Блюстители закона вошли через парадную дверь и чёрный ход одновременно, и помещик не успел даже натянуть сапоги: утром проснулся «лидером движения», к полудню сидел в кандалах, босой, в исподнем, с выражением человека, на голову которому рухнули небеса.

Суд состоялся в Суздале, и зал оказался набит под завязку. Местные дворяне, чиновники, десяток купцов, даже местный командир Стрельцов, а также Крылов от Сыскного приказа. Заседание было публичным, поэтому двери открылись для всех желающих.

Судья зачитывал обвинения, и голос его гулко разносился под сводами: восстановление незаконных поборов с крестьян, закрытие школы наперекор княжескому указу, подстрекательство к мятежу, публичный отказ от присяги действующему князю, попытка создания заговора с привлечением иностранного княжества. Перечень грехов Шубина оказался длиннее его послужного списка, что, впрочем, было несложно, учитывая, что послужной список помещика состоял из единственной строчки: «унаследовал поместье».

Боярина вывели под конвоем. Серое и мокрое лицо бросалось в глаза, а руки, скованные кандалами, ходили ходуном. Помещик крутил головой — искал в зале хоть кого-нибудь, кто посмотрит на него с сочувствием. Зал отводил глаза.

Найдя меня среди широкой публики, Авксентий Мамонтович обратился ко мне напрямую. Видимо счёл, что это хоть как-то может повысить его шансы.

— Ваша Светлость, — голос у Шубина сорвался, взлетел вверх, задребезжал, — все говорили, что вы погибли… Я думал… Я не хотел… Я просто защищал интересы дворянства…

Неделю назад этот человек колотил кулаком по трактирному столу и требовал отречения от присяги. Сейчас он скулил и заикался, вперив в меня снизу вверх мокрые глаза, в которых не осталось ничего, кроме животной просьбы о пощаде. Я знавал таких. В моём прежнем мире их называли «соломенными командирами» — грозных с дворовыми слугами и трусливых перед одним вооружённым человеком. С каждым новым словом оправдания Шубин зарывался глубже, и по лицам зала я видел, что это понимают все, кроме него самого.

Я сидел, скрестив руки, и молчал. Тишина работала лучше любого обвинения.

Судья зачитал приговор: лишение дворянства, каторга. Когда Шубин это услышал, из него словно выдернули позвоночник. Колени подогнулись, и конвоиры подхватили его под локти, поволокли к выходу; ноги помещика скребли по каменному полу, как у деревянной куклы.

Крылов, который отдельно копал по семье, выяснил, что жена и дочь помещика мужа не поддерживали, жили под его пятой и возражать не решались, поэтому имущество останется за ними, и никто не покусится на их дворянский статус.

Остальным смутьянам раздавали по заслугам, и каждый получил ровно столько, сколько заслужил. Помещикам, подпевавшим Шубину, присудили штрафы и конфискацию всего, что они успели незаконно содрать с крестьян. Братья Протасовы из Ильинского, воскресившие помольный сбор, лишились доходов за три месяца и обратили на себя самое пристальное внимание Аудиторского приказа. Уверен, ребята Артёма Стремянникова найдут там немало интересного.

С чиновниками-саботажниками обошлись жёстче: конфискация, увольнение и волчий билет до конца жизни, ни одна государственная контора в шести княжествах их на порог не пустит. Действующих офицеров, отметившихся в деле, уволили без выходного пособия, бывшим влепили штрафы и «настоятельную рекомендацию» убраться за пределы княжества — формулировку, которая от прямого приказа отличалась только количеством вежливых оборотов. Купцам, скинувшимся на шубинский банкет в «Золотом Карпе», устроили проверки и взыскания, от которых у самых жадных наверняка прихватило сердце. На каторгу больше никого не отправили: Шубин оставался единственным, кому хватило ума публично перешагнуть черту между наглостью и государственной изменой.

В третьем ряду, вжавшись в спинку скамьи, сидел Тюфякин. Лицо у суздальского князя было цвета скисшего молока, пиджак топорщился в плечах, и весь он производил впечатление человека, которого ошибкой занесло на чужие похороны. Шубина он не поддержал. Он просто дал ему разгуляться, хотя мог и обязан был пресечь. Я нашёл его взглядом и задержал на нём чуть дольше, чем требовалось. Яков Никонорович уставился в пол.

Учитель Лапин, выгнанный Шубиным из школы в Горюхино, был возвращён на место в тот же день. Я лично распорядился выделить пятьсот рублей на постройку полноценного школьного здания, которое станет центром притяжения для детей со всех окрестных деревень. Горюхино заслужило что-нибудь получше избы с дырявой крышей, в которой Лапин до сих пор учил ребятишек.

Тихая, но куда более важная операция прошла той же ночью.

Коршунов работал по списку Марии Романовны. Один Всеотец знает, когда этот человек спит. Я подозревал, что он и вовсе не спит, а просто моргает чуть медленнее обычного, и это сходит ему за отдых. Аресты прошли по адресам, в час ночи, одновременно в четырёх городах. Бывшие потёмкинские агенты, завербованные чиновники, годами гнавшие информацию в Смоленск, дворяне, вылезшие из нор в уверенности, что их час пробил. Часть взяли и увезли в следственные изоляторы. Остальных поставили под плотное наблюдение: Коршунов считал, что кого-то из них выгоднее перевербовать, чем арестовывать, и я не стал ему возражать. Решения такого уровня я оставлял за ним.

Стратегия Крылова сработала целиком. Червяки выманили рыб покрупнее. Суд над Шубиным был показательной поркой для публики. Зачистка потёмкинской сети была настоящей работой и прошла, как ей положено, в полной тишине.

Вечером я вернулся в Угрюм. Обнял Ярославу, ткнулся носом ей в висок и долго стоял так, вдыхая запах её волос. Она прижалась и молчала, потому что за последнюю неделю мы оба наговорились с избытком, и иногда молчание стоило дороже любых слов.