Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 78

— Вы должны были спросить, можно ли положить.

Он закрыл глаза.

— Да. Должен был. Прости.

Я посмотрела на пластину у камня.

Она не казалась оскорблением. Скорее свидетельством.

Но это все равно было важно.

— Пусть останется.

— Спасибо.

— В следующий раз спрашивайте до.

— Да.

Между нами было много таких “да”.

Не больших, не торжественных.

Рабочих.

Через три месяца после указа Эйран официально передал часть башенных полномочий смешанной службе. Дом Тальгардов потерял влияние. В высших гостиных шептались, что канцлер ослабел из-за женщины. Тавин однажды принес мне список этих сплетен и попросил выбрать, какие слухи распространить в ответ.

— Никакие.

— Жаль. Там есть хороший: будто ты держишь брата в подвале и кормишь только документами.

— Он сам себя кормит документами.

— Вот именно. Правдоподобно.

Эйран много работал.

Не так, как раньше. Раньше его работа была похожа на крепость: закрытые двери, краткие распоряжения, люди, которые боялись ошибиться. Теперь он чаще собирал смешанные группы: мастеров, храм, городских инженеров, женщин-носительниц, если они сами соглашались консультировать. Он учился задавать вопросы до решений.

Получалось не идеально.

Однажды на заседании он снова сказал одной молодой мастерице:

— Вам следует...

Она посмотрела на него.

Он остановился.

— Неверно. Я предлагаю. Вы можете отказаться.

Мастерица моргнула.

— Тогда я отказываюсь от второй части.

— Принято.

После заседания Тавин сказал мне:

— Я видел, как брат чуть не проглотил собственную корону.

— У него нет короны.

— Внутренняя есть.

Я не спорила.

С документом о расторжении все оказалось сложнее.

Эйран действительно подписал право на расторжение без условий на следующий день после кризиса. Документ лежал у меня в столе, в папке с личными бумагами, не в комиссии. Я могла использовать его в любой момент.

И не использовала.

Не потому что простила.

Не потому что ждала красивого жеста.

Потому что впервые решение о браке никто не вырывал из моих рук. И я не хотела принимать его из злости, боли или желания доказать, что свободна. Свобода не обязана немедленно хлопать дверью. Иногда она сидит за столом, пьет чай и знает: дверь открыта.

Эйран не спрашивал.

Ни разу.

Он приходил в дом комиссии по делам. Сначала с Тавином. Потом иногда один, но всегда писал заранее. Всегда стучал. Всегда ждал.

Марта проверяла это с особым удовольствием.

— Постучал, — докладывала она.

— Я слышала.

— Подождал.

— Марта.

— Я фиксирую прогресс.

— Не надо его фиксировать вслух.

— А как же протокол?

Однажды он пришел вечером, когда все уже разошлись.

За окном шел мелкий дождь. Лисса уехала к отцу за очередными бумагами. Марта ушла на кухню спорить с новой служанкой о том, можно ли хранить чернила рядом с вареньем. Я сидела в кабинете и читала письмо от женщины из южного рода, которая писала: “Мой муж говорит, что это семейная традиция, но после вашего указа я хочу понять, могу ли я отказаться”.

Эйран постучал.

Три раза.

Не громко.

— Войдите, — сказала я.

Он вошел с папкой и мокрыми от дождя волосами.

— Северная линия?

— Стабильна.

— Тогда что в папке?

— Проект перестройки брачных чаш Тальгардов. Хочу, чтобы комиссия проверила до утверждения.

Я взяла папку.

— Хорошо.

Он остался стоять у двери.

— И еще.

Я подняла глаза.

— Да?

— Сегодня год со дня нашего брака.

Я не сразу вспомнила.

Не потому что дата исчезла. Просто раньше она принадлежала дому Тальгардов, брачному браслету, платью для другой, боли под золотом. Теперь календарь стал шире.

— Да, — сказала я.

— Я не принес цветов.

— Хорошо.

— Не хотел выбирать вместо тебя, какие уместны.

— Очень разумно.

— И не принес подарка.

— Еще разумнее.

Он почти улыбнулся.

— Я принес только это.

Из внутреннего кармана он достал маленький ключ.

Не родовой.

Не башенный.

Обычный дверной ключ из темного железа.

Положил на край стола, не подвигая ко мне.

— Что это?

— Ключ от комнат в доме Тальгардов, где хранились твои вещи. Я приказал ничего не трогать после твоего ухода. Но приказ — не главное. Это уже не твои комнаты, если ты не хочешь. И не мои, чтобы хранить там твою жизнь. Ты можешь забрать все, что принадлежит тебе. Или прислать людей. Или велеть сжечь. Или оставить закрытым. Я не войду туда без твоего решения.

Я смотрела на ключ.

Не плакала.

Но что-то внутри стало осторожно тише.

В тех комнатах остались платья, книги, записи, вышитая шаль, несколько писем, которые я не взяла в ту ночь, потому что не знала, хочу ли помнить. Восточное крыло, за которое я спорила с Виверной. Комнаты, которые были не моими, пока я не ушла.

Теперь ключ лежал на моем столе.

Не как возвращение.

Как признание: дверь принадлежит тому, чья жизнь за ней.

— Спасибо, — сказала я.

— Я не жду ответа сейчас.

— Я знаю.

Он кивнул.

Потом посмотрел на табличку на двери кабинета. Через открытый проем из прихожей было видно мое имя.

— Хорошая табличка.

— Без золота.

— Очень грозно.

— Марта хотела добавить “стучать обязательно”.

— Стоило.

Я улыбнулась.

Не слабо.

Не почти.

Просто улыбнулась.

Он увидел.

И не сделал из этого больше, чем было.

Вот, наверное, почему я сказала:

— Чай будете?

Эйран замер.

На секунду в его лице появилось то, что раньше он спрятал бы за вежливой маской. Надежда. Осторожная, почти испуганная.

— Если можно.

— Можно.

Он не сел, пока я не указала на кресло.

Чай принесла Марта.

Посмотрела на нас обоих, на ключ на столе, на чайник, на дождь за окном.

— Сахар?

— Нет, — сказал Эйран.

— Вам и так жизнь сладкой не кажется, понимаю.

Я поперхнулась чаем.

Эйран опустил взгляд в чашку, но плечи у него дрогнули.

Марта ушла довольная.

Мы пили чай.

Не говорили о любви.

Не говорили о браке.

Не решали будущее за один вечер, потому что я больше не жила в историях, где женщина обязана выбрать сразу, пока мужчина стоит перед ней достаточно раскаянный.

Мы говорили о северной линии, о девочке из рода Крейс, у которой проснулся охлаждающий дар и которая хотела учиться у Агаты, о Лиссе, которая перестала бояться ставить вопросы в письмах, о Виверне, которая подала прошение о самостоятельном управлении частью Сольвейнских архивов и привела в ужас весь род.

Потом дождь стал сильнее.

Эйран поднялся.

— Я пойду.

Я проводила его до двери.

Он надел плащ, но не сразу открыл.

— Сэйра.

— Да?

— Я люблю тебя.

Слова прозвучали не как требование.

Не как награда за пережитое.

Не как попытка закрыть все раны одной фразой.

Он сказал их тихо, почти просто, стоя у двери моего дома, где мое имя было написано без его фамилии.

— Я знаю, — ответила я.

Это не было “я тоже”.

Пока нет.

Но и не отказ.

Он понял.

— Этого достаточно на сегодня.

— Да.

Он вышел на крыльцо под дождь.

Не обернулся так, чтобы я бросилась следом. Не остановился посреди дорожки в ожидании красивой сцены. Просто спустился по ступеням, где Марта утром велела положить новый камень, потому что старый шатался.

У калитки он остановился только потому, что я сказала:

— Эйран.

Он повернулся.

Дождь темнил его волосы, плащ, плечи. Не канцлер. Не дракон у башни. Просто мужчина, который наконец научился ждать у чужой двери.

Я не знала, что будет дальше.

Когда подпишу ли расторжение.

Останемся ли мы на разных берегах или однажды построим мост, который не держится на моем пламени.