Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 55

Тавин тихо сказал:

— Нам нельзя идти во дворец.

Эйран поднялся.

— Нужно идти. Но не так, как нас ждут.

Я посмотрела на плошку с пеплом Нимеи.

Серебристая пыль лежала спокойно.

Не говорила.

Не подсказывала.

Просто существовала после всех, кто пытался сделать из нее инструмент.

— Сначала в храм, — сказала я. — Виверне нужна защита, раненым лекарь, пленных допросить, пепел Нимеи закрыть не в архив, а при свидетелях. И отправить государю не ответ, а копию документа с подписью Кайрена Сэвара.

Эйран посмотрел на меня.

— Ты хочешь спровоцировать его?

— Нет. Я хочу узнать, испугается он или разозлится.

Тавин усмехнулся.

— А если и то и другое?

— Тогда станет интереснее.

Марта подняла подсвечник, который все еще держала.

— Прекрасно. Только можно интереснее после еды? У меня с утра во рту ничего, кроме пыли и чужих преступлений.

Виверна вдруг засмеялась.

Слабо, болезненно, почти безумно от пережитого — но засмеялась.

Лисса посмотрела на нее, потом на Марту, потом тоже коротко хмыкнула.

Даже Тавин фыркнул.

Я стояла посреди сырого архива с обожженной ладонью, порванной перчаткой и пеплом матери в глиняной плошке.

И впервые за много часов почувствовала не победу.

Нет.

Просто мы были живы.

Пока этого хватало, чтобы продолжать.

ГЛАВА 14. Совет, где я сказала свое имя

До храма мы добрались не сразу.

Сначала пришлось вытащить кареты из узкой улицы, где одна лошадь успела сорвать постромку, а другая встала боком и отказалась двигаться, пока Тавин не выругался на нее так ласково, будто уговаривал старую тетку. Потом Агата задержала нас у ближайшей лавки травника: ей понадобились чистые бинты, спиртовая настойка и два флакона для пепла Нимеи. Травник, маленький лысый человек с носом картошкой, узнал канцлера, увидел кровь на рукаве Виверны, Марты с подсвечником в руке и меня с обожженной ладонью — и молча выложил на прилавок весь запас перевязочного полотна.

— Платить будете потом, — сказал он.

Тавин бросил ему монету.

— За молчание тоже.

Травник посмотрел на серебро, потом на нас.

— Я с утра продал успокоительные настои двадцати трем людям, потому что башня погасла. Молчание у меня сегодня дорогое.

— Сколько?

— Еще две.

Тавин хмыкнул и заплатил.

— Честный грабеж. Уважаю.

Я стояла у двери и держала глиняную плошку с пеплом Нимеи, завернутую в ткань. Правая ладонь пульсировала под новой временной повязкой. Агата сказала, что снимать остатки пепла с кожи нужно в храме, не на улице и не в лавке, где между банками с мятой висели сушеные лягушки.

Виверна сидела на скамье у стены, завернутая в плащ Марты. Ее трясло. Не красиво, не тонко, не как в гостиных. Зубы стучали так, что Лисса принесла ей кружку горячей воды и придержала, пока та пила.

— Спасибо, — сказала Виверна после первого глотка.

Лисса кивнула.

Неловко.

— Не за что.

Они не знали, как разговаривать. Бывшая невеста канцлера и сестра запасной жены. В другом романе они, наверное, обменялись бы острыми репликами. В этой лавке у обеих были грязные подолы, усталые глаза и слишком много правды за плечами.

Марта заметила, как Виверна пытается удержать кружку дрожащими пальцами, забрала и поставила рядом.

— Не геройствуйте. Уроните — обольетесь.

Виверна посмотрела на нее снизу вверх.

— Вы всегда так говорите с ранеными?

— Сегодня этот вопрос уже задавали.

Эйран, стоявший у окна, сухо сказал:

— Ответ неприятный.

— Зато лечебный, — отозвалась Марта.

На секунду в лавке стало почти нормально.

Потом снаружи ударил дальний колокол, и все вспомнили, что северная башня по-прежнему темна.

К храму нас повели не через главный вход, а через боковой двор, где обычно разгружали муку, масло для ламп и корзины с бельем. Это было распоряжение Агаты: меньше глаз, меньше слухов, меньше шансов, что Драммонт получит весточку быстрее нас.

— Поздно, — сказал Тавин, спрыгивая с коня. — Половина города уже знает, что на старой водной улице была драка.

— Половина города знает, что была драка, — ответила Агата. — Пусть гадают, кто упал, кто встал и кто кому дал подсвечником.

Марта поправила платок.

— Я бы предпочла, чтобы уточнили: попала точно.

Лисса неожиданно сказала:

— Попала прекрасно.

Марта посмотрела на нее с одобрением.

— Учитесь.

Виверну почти внесли в храмовую лечебную комнату. Она настаивала, что может идти, но через каждые три шага у нее подкашивались ноги, и в конце концов Тавин просто поднял ее на руки.

Она сначала дернулась.

— Поставьте меня.

— Нет.

— Я не беспомощная.

— Сейчас — да. Завтра будем обсуждать вашу гордость.

— Вы всем так отвечаете?

— Только тем, кто падает у меня под ногами.

Она хотела огрызнуться, но сил не хватило. Вцепилась в его плечо и отвернулась. Эйран смотрел на это молча. Не ревниво. Скорее с облегчением: кто-то мог помочь Виверне без той опасной вины, которая тянула его к ней.

В лечебной комнате нас разделили.

Виверну — на узкую кровать у стены, под серую храмовую сеть. Эйрана — в соседнее кресло, потому что Агата сказала, что если он еще раз “просто постоит”, она свяжет его тем же контуром, что и архивных исполнителей. Раненого стражника Тавина увели к лекарям. Пленных посадили в нижнюю комнату под охраной.

Меня оставили у стола.

На стол поставили плошку с пеплом Нимеи, рядом — чистый флакон с широкой горловиной, серебряную воронку, чашу с водой и маленький нож. Не для крови, как сразу предупредила Агата.

— Для повязки. Не смотрите так.

— Сегодня трудно доверять ножам.

— Разумно. Но нож ни при чем.

Она разрезала ткань на моей ладони. Повязка прилипла к коже, и когда Агата отняла последний слой, я выругалась.

Негромко.

Но выразительно.

Лисса, стоявшая рядом с папкой, открыла рот.

— Я не знала, что ты знаешь такие слова.

— Я многое скрывала ради репутации рода.

Тавин у двери фыркнул.

Эйран закрыл глаза, будто ему одновременно больно и смешно.

Агата посмотрела на ладонь.

Пепел Нимеи въелся в линии кожи тонким серебристым налетом. Ожог от чаши расползся у основания пальцев, но не чернел дальше. По крайней мере, хорошая новость.

— Он не должен оставаться в коже, — сказала Агата. — Остаток чужого дара может начать тянуться к вашему. Не сразу, но со временем.

— Снимайте.

— Будет неприятно.

— После всего, что сегодня было, слово “неприятно” звучит почти мило.

Она взяла мягкую кисть, смочила в воде с серым порошком и начала вычищать пепел из линий ладони. Медленно. Терпеливо. Так работают не с раной, а с документом, где нельзя повредить ни одной буквы.

Боль была странной: не острой, а тянущей, будто из кожи вытаскивали крошечные занозы.

Я смотрела на плошку, куда падали светлые крупицы.