Отмороженный (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 18

Тесная комната с плотно задёрнутыми шторами тонула в вязком полумраке. Мерзкий дымок вился над столом. Из старого транзистора звучал Чайковский. На стене висел ковёр с оленями, рядом стояла кровать с железными спинками с шарами. А над нею на стене темнел портрет — старая чёрно-белая фотография, подкрашенная голубой тушью под цветную. На снимке пожилая женщина в старомодной одежде прижималась виском к суровому мужчине в мешковатом костюме с медалями времён Великой Отечественной.

За столом скрючился Маэстро. Сидел голый по пояс, стиснув зубы так, что на скулах ходили желваки. Перед ним лежал включённый паяльник. Жало уже покраснело, раскалилось. Маэстро взял его, медленно поднёс к плечу и прижал. Тело дёрнулось. Из горла вырвалось глухое мычание. Он отвёл руку, шумно втянул воздух, переждал пару секунд и снова прижал жало почти туда же, рядом. Две отметины. На коже вспухли две красные точки, два свежих ожога пополнили коллекцию старых округлых шрамов на левом плече. Таких застарелых отметин у него там было много. Они расползались по коже тесным, уродливым узором.

Маэстро, покачивая в такт музыки головой, облегченно выдохнул после проведенного ритуала. Взял бутылку водки, сделал несколько крупных глотков, потом плеснул на плечо. Спирт обжёг сильнее огня. Маэстро на миг прикрыл глаза, переждал боль, после чего взял со стола деревянную коробку, громоздкую, похожую на старую шкатулку, и открыл.

Перед тем как убрать туда паяльник, он задержал взгляд на содержимом. Внутри лежала старая, пожелтевшая фотография, уже норовившая свернуться в трубку, с потрескавшимся глянцем по краям. На середине снимка, чуть внизу, был виден маленький мальчик — сутулый, настороженный, он сидел, втягивая голову в плечи. На нём были шорты на лямках и рубашка с коротким рукавом, застёгнутая под самое горло. Мальчик удивительно напоминал Маэстро. Да и удивляться тут было нечему — это был он сам. Рядом, чуть сбоку, сидела угловатая женщина, сухая, как палка, с жёстким лицом и значком коммунистической партии на строгом невзрачном жакете. Черты её лица угадывались в мальчике, только у неё они были ещё злее, словно выточенные напильником. Под рубашкой у мальчика просвечивал пластырь на левом плече. В том самом месте, где и сейчас у взрослого Маэстро белела и краснела обожженная кожа.

Он осторожно потрогал плечо мальчика на снимке, потом сжал зубы, бросил паяльник в коробку и резко захлопнул крышку. Некоторое время сидел неподвижно, растирая своё левое плечо, потом наклонился, сунул коробку под кровать и задвинул подальше.

Пока она не уперлась в труп пожилой женщины.

Лицо у неё было то самое, с фотографии на стене. На нос трупа лениво заползла жирная муха. Маэстро взял со стола старую газету, свернул её в трубку и с оттяжкой ударил по лицу покойницы.

Чёрный чоппер раскатисто бухал двигателем по ночному городу. Я сбросил газ, выжал сцепление, щёлкнул передачей, сапогом поймал нейтралку и подкатился к тихой заправке на окраине. Ночная прогулка на мотоцикле была мне сейчас в самый раз. Хотелось проветрить мозги и хоть ненадолго поймать то забытое ощущение свободы, которое я знал ещё там, в своей глухой деревне. В городе от каменных джунглей быстро дичаешь по-своему, а тут — ветер в ушах, будто крылья за спиной вырастают, и вот мир уже воспринимается иначе.

У заправочной колонки стоял старый «Москвич» с прицепом. В прицепе тихо сидели куры в клетках, не бунтуя, только сонно копошась и недовольно вскудахтывая. Возле машины возился дедок. Несмотря на тёплую ночь, на нём был длинный потёртый бежевый плащ и мятая кепка, а седая профессорская бородка делала его похожим на интеллигента. Однако раздолбанный «Москвич», ржавый прицеп и эти самые куры делали его ближе, скорее, к фермеру.

Старик открутил крышку бензобака и уже вставлял заправочный пистолет, когда на заправку вкатился модный кабриолет.

За рулём сидел хлыщ с модной бородкой и такой татуировкой на шее, что лезла и выше, на щёку. Расписная футболка, нарочито драная в нужных местах, побрякушки на запястьях, золотой «ролекс» на руке, в общем, парень весь был обвешан цацками, как новогодняя ёлка гирляндами. Рядом развалился подвыпивший толстяк, а сзади чернел горбоносый бородатый парень со сломанными ушами, борцовская порода угадывалась сразу. В открытом салоне рядом с борцом визжали две девицы, дёргались под музыку и подвывали чему-то модному, что долбило из колонок авто.

Кабриолет тормознул криво, с наглой ленцой, и татуированный сразу подался вперёд, высунулся и заорал:

— Э, слышь, старпёр, убери корыто, нам к колонке подъехать мешаешь!

Старик обернулся. И правда, встал он так, что его прицеп перекрыл подъезд ко второй колонке, за ним.

— Ну, по-другому мне никак не заправиться, — извиняющимся тоном сказал старик, обернувшись к ним. — Сейчас, я быстро. Мне ж немного только.

— Прицеп отстегни и убери на хрен, — рявкнул толстяк.

Старик беспомощно развёл руками.

— Так мне ж корячиться… Дольше будет так. Я сейчас…

— Погоди, не суетись, — сказал татуированный и вдруг осклабился. — Пойдём повеселимся.

Он уже смотрел не на старика, а на прицеп.

— О, это что там? Курочки? — взвизгнула одна из девиц, подскочив ближе. — Ха! Можно посмотреть?

— Давайте их выпустим, — предложила вторая, уже пьяно смеясь. — А чего они в клетках сидят?

— Ребята, не трогайте. Не надо, — сразу заспешил старик, голос у него дрогнул. — Не надо, родные…

Да только поздно. Парни уже подскочили к прицепу, распахнули клетки. Две курицы вылетели оттуда, хлопая крыльями, заметались по асфальту.

— А давайте их текилой обольём и подожжём, — предложил тот, что с чёрной бородой и сломанными ушами.

— С ума сошёл? — взвизгнула одна из девиц и тут же захохотала. — Текила же не горит. Надо водку купить.

— Есть в этой дыре водка на заправке? — гоготнул толстяк.

— Ребята, не надо… Что вы делаете… — уже почти умолял старик, дёргаясь то к клеткам, то к курам, то обратно к шлангу.

Одна курица шарахнулась прямо к моему чопперу, ткнулась в колесо, присела, вжалась в тень под шиной — будто понимая, что пора ей искать спасения.

Я молча дёрнул ногой подножку, поставил мотоцикл, перекинул ногу, слез с седла и повесил шлем на руль. Птица рванулась было в сторону, но я успел сграбастать её в охапку. Тёплая, дрожащая, с бешено колотящимся под перьями сердцем. Прижал покрепче, чтобы не вырвалась, и вышел к этой золотой молодёжи под свет фонаря.

Глава 8

— О! — воскликнул татуированный, увидев у меня в руках курицу. — Ты нам петушка поймал. Дай-ка мы его…

Я молча передал птицу деду. Тот торопливо засунул пернатую в клетку, тут же метнулся за второй беглянкой, поймал и её, сунул туда же, дрожащими пальцами защёлкнул дверцу.

— Собираешь шмар, и этих, — сказал я, ткнув пальцем сперва в девиц, потом в толстого, потом в «чебурашку» с поломанными ушами, — и в секунду едете искать другую заправку.

— Тьха! — аж поперхнулся от возмущения татуированный. — Чо⁈ Не, ну гляньте на него, парни!

Толстяк и Чебурашка коротко всхохотнули. Переглянулись с девками, мол, сейчас развлекалово начнется…

Не поняли, значит, пока.

— Если сделаете все быстро, — продолжил я. — То вам за это ничего не будет.

— Слышь, дядя, а ты… вообще в адеквате? — первым опомнился толстяк.

Они с Чебурашкой уже заходили по бокам. Татуированный петушился и хорохорился впереди. Я же сдвинулся так, чтобы камеры видеонаблюдения не срисовали моего лица. Тут таких глазков понатыкали на каждом столбе, а мне светиться было ни к чему.

Девки, будто вдруг отмерев, хором захихикали.

— Ой, мальчики, наваляйте ему, — пропела одна из них и тут же вытащила телефон, явно собираясь снимать.

— Я бы на твоём месте этого не делал, — тихо и жёстко сказал я ей.

Голос у меня вышел такой, что девица за секунду протрезвела. Телефон сразу исчез в ее сумочке, сама она отскочила назад и уже оттуда, с безопасного расстояния, выкрикнула: