Позывной: "Дагдар" (СИ) - Март Артём - Страница 7

— Всем прекратить огонь! — закричал я что есть силы, когда моё лицо оказалось в сантиметре от его перекошенной морды. — Это приказ!

Постепенно стрельба стихала. Короткие очереди сменились одиночными, потом редкими щелчками, а потом наступила тишина.

Я оттолкнул Горохова. Прислушался. С противоположной стороны не стреляли. Видимо, стрелять было уже некому. Тогда я поднялся. Вслед за мной из укрытия принялись подниматься остальные бойцы. Выглядели они так, будто сами не поняли, что сейчас произошло.

На дороге лежали тела. Два тела. Седой — ничком, второй — на спине, раскинув руки. Горохов поднялся рядом. Лицо у него было перепачкано пылью, глаза горели безумным огнём, губы кривились от злости.

Я без слов шагнул к нему, схватил за грудки. Пальцы вцепились в мокрую от пота ткань.

— Я приказал не стрелять… — холодным, стальным голосом проговорил я. — Ты убил языка… Ты это понимаешь?..

— Это была уловка! — Горохов вырвался, отступил на шаг. — Ты что, не слышал? Выстрел с их стороны! Сигнал! Они хотели напасть!

— Я слышал выстрел. — Я ткнул пальцем в сторону кишлака. — Один выстрел… Случайный… У кого-то нервы сдали, а ты положил всех… И знаешь, что это значит?

Горохов не ответил. Только заносчиво приподнял подбородок.

— Что все наши, кто погиб сегодня, погибли напрасно. Мы потеряли языка, который нужен был КГБ.

Горохов молчал. Только смотрел на меня — и в этом взгляде было что-то новое. Злоба в его глазах смешалась с каким-то извращённым осознанием… и разочарованием.

— Я думал, ты свой, Селихов, — сказал он напористо. — Я думал, ты настоящий. А ты… ты как они. Как все эти офицеры. Боишься воевать как надо. Боишься кровь проливать.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Нет, не волна злости. Это была усталость. Бесконечная усталость от всего этого.

— Я пролил много, очень много крови, Горохов. Столько, что тебе и не снилось, — проговорил я холодно. — И знаешь, что я понял?

Он молчал, но грудь его широко раздавалась от каждого вдоха. Злого, нервного. Клокочущего в его глотке.

— Что я не хочу проливать её зря, — добавил я и отвернулся. — Не важно, насколько ты хороший солдат, Дима. Одна-единственная ошибка может перечеркнуть всё. И сегодня ты совершил именно такую.

Он смотрел на меня. Секунду. Две. В глазах его что-то менялось — разочарование сменялось настоящей, неприкрытой ненавистью, ненависть — отчаянием. А потом Горохов зарычал, протяжно, злобно, словно раненый зверь. И бросился на меня.

Глава 4

Кулак ударил в челюсть. Я не успел уклониться — только голову дёрнул, смягчая удар. В глазах потемнело, во рту стало солоно. Мы сцепились. упали с обочины дороги покатились по насыпи, поднимая пыль, матерясь, хрипя, пытаясь достать друг друга, пока не оказались в самом низу пригорка.

Кто-то кричал. Кто-то кинулся за нами, чтобы разнять. Но мне было уже всё равно.

В голове стучало только одно: языка больше нет. И всё, что осталось сейчас — это драться с этим бешеным псом в темноте, под завывание ветра и треск догорающей брони.

— Горохов, твою мать! — крикнул кто-то сзади.

Второй удар пришёлся в корпус, под рёбра. Тяжёлый, со всей дури. Я стиснул зубы, преодолевая боль, но в этот момент Горохов оказался сверху. Принялся колотить куда придётся. Я сгруппировался, подняв локти, стараясь принимать удары на предплечья и защищая голову. От него разило потом, злобой и пороховой гарью. Глаза его, бешеные, белые в темноте, горели диким огнём.

— Сука! — орал он, пытаясь пробить мою защиту. — Я думал, ты свой! Свой, мля!

Он замешкался. Я перехватил его руку, рванул на себя, одновременно напряг пресс, словно тот был стальной пружиной. Подался ему навстречу. А потом почувствовал такой удар, что в голове загудело. А за ним раздался хруст и сдавленный стон. Это мой лоб со всей силой, что я смог собрать, врезался в лицо Горохову. Он, всё ещё сидя на мне, отпрянул, схватился за губы. Весь сжался. Замычал от боли.

— Димон! — орал кто-то рядом. — Димон, хватит!

— Ты с ума сошёл!

А потом на нас навалились сразу несколько человек.

Я видел, как чьи-то руки вцепились Горохову в плечи, в бёдра. Горохова стаскивали с меня — он упирался, брыкался, матерился так, что, казалось, стены кишлака должны были осыпаться от этой брани.

— Хватит! — голос Пихты, неожиданно громкий. — Хватит, Димон, успокойся!

— Пусти, Пихта! Пусти, кому сказал! — неразборчиво орал Горохов и рвался из рук Штыка и Пихты, которые держали его за локти. Лицо у него было красное, перекошенное, губы лопнули. Зубы в темноте стали чёрными от крови, как и вся нижняя часть лица.

Ко мне подскочили Кочубей и Клещ. Кочубей схватил меня за плечо — молча, но крепко, будто боялся, что я встану и пойду добивать Горохова. Клещ, напротив, тараторил испуганно:

— Товарищ прапорщик, да вы чего? Да не надо! Всё же нормально! Ну, поцапались, с кем не бывает⁈

Когда я принялся подниматься, утирая кровь, что сочилась из разрезов на лбу, оставленных гороховскими зубами, то почувствовал, как бойцы поддерживают меня.

— Пустите, — сказал я хрипло. — Пусти, Кочубей. Всё.

Кочубей поколебался мгновение, потом разжал пальцы. Клещ тоже отпустил, но отошёл лишь на шаг, будто я мог снова кинуться.

Я стоял, упираясь руками в колени, и ждал, пока гул в голове исчезнет окончательно, а дыхание восстановится.

Пыль медленно оседала. Где-то далеко, за кишлаком, уже серело небо — скоро рассвет.

Горохова держали. Он всё ещё рвался, но уже без прежней ярости — так, по инерции. Смотрел на меня через плечо Пихты, и взгляд его был тяжёлый, мутный. Не злой. Даже потерянный.

— Горохова оттащили! — услышал я голос Зайцева. — Быстро!

Он появился неведомо откуда. Подбежал запыхавшийся, с автоматом на груди. Лицо красное, на лбу испарина. За ним — двое бойцов из его группы.

— А ну стоять всем! — рявкнул Зайцев так, что, кажется, даже камни подпрыгнули. — Что за цирк, мать вашу⁈

— Отпустите! Хватит! — всё ещё рвался Горохов. — Не буду я! Не буду!

Бойцы опасливо отпустили. Расступились. Старший сержант держался на ногах ещё пару мгновений. Потом вдруг согнулся в три погибели, упал на колени, и его скупо вырвало слизью вперемешку с кровью.

Штык и Пихта даже отпрянули, наблюдая всё это зрелище, но всё равно держались рядом — на всякий случай.

Зайцев подошёл ко мне вплотную, заглянул в лицо.

— Живой?

Я сплюнул кровь в пыль. Кивнул.

— Чего у вас?

Я посмотрел на Горохова. Тот не поднимал глаз. Казалось, просто стоял на четвереньках и рассматривал содержимое своего желудка. Потом всё-таки поднял взгляд на Зайцева. Лейтенант поморщился, рассматривая лицо Горохова.

— Мы потеряли языка, — мрачно сказал я, глядя на Горохова.

— Чего? — удивился лейтенант. — Как⁈

Зайцев обернулся к Горохову.

— Как? — повторил он.

Горохов молчал. Только отплёвывался кровью. Потом медленно, с трудом, поднялся. Никто его не поддержал.

— А сука… — зашипел замбой. Потом крикнул: — Что случилось⁈ Кто начал драку⁈ Зайцев принялся вертеть головой. Глядел то на меня, то на Горохова.

— Я… — повременив, бросил старший сержант.

— В чём причина⁈ Немедленно доложить!

Горохов молчал.

— Я спрашиваю, Горохов, — голос Зайцева стал жёстче, — какого хрена ты на командира полез⁈

— Он… — начал Горохов и запнулся. Сглотнул. — Он… неправ.

— В чём неправ? — Зайцев шагнул к нему.

Горохов поднял голову. Посмотрел на меня. В этом взгляде было столько всего — и злость, и обида, и что-то похожее на стыд.

— В плен их брать хотел, — сказал он глухо. — А они наших сожгли.

Зайцев нахмурился.

— Ты чего несёшь⁈

Потом он выдохнул. Шумно, нервно. Обернулся ко мне.

— Так, вы оба, за мной, к машине. Там аптечка есть. А потом… — он кивнул на Горохова. — В общем… я сам разберусь.