Звезда Сапфировых вершин - Белл Светлана - Страница 6

«Так, прекрати! – снова осадила себя я. – Какая разница, какое на тебе будет платье? Что еще за глупости лезут в голову? Не планируешь же ты красоваться перед господином Эдвином?»

– Нет, не планирую! – твердо сказала я вслух и назло себе достала из стопки именно невзрачное бежевое платье. Повесила его на спинку кресла, аккуратно расправила (отличная материя, почти не мнется!) – и вздохнула.

Я подумала, что уже лет восемь ни перед кем, кроме мужа, не красовалась.

Марис приметил меня на конкурсе, где я, шестнадцатилетняя художница, полная надежд и планов, показывала маститым мастерам свои акварельные пейзажи. Я рисовала их по-честному, без всякой магии, и очень старалась! О том, как над ними работала, я рассказывала с волнением, однако довольно бойко. Но вдруг я столкнулась с заинтересованным взглядом молодого черноволосого мужчины с родинкой на щеке – и сбилась, запнулась, замолчала. «Что же вы, деточка? Вы очень хорошо говорили! Продолжайте!» – подбодрил меня добрый профессор с белой бородкой клинышком. Но я лишь кашлянула и нелепо пробормотала: «Это всё. Благодарю за внимание». Профессор огорченно вздохнул. Впрочем, мне все равно поставили высшие баллы и вручили приз – громоздкую деревянную коробку с кистями и масляными красками.

Мои пейзажи еще долго располагались в Новой художественной галерее на Побережье. Но меня это уже не волновало. Я думала только о Марисе – о черноволосом мужчине с родинкой, о молодом художнике и преподавателе изящных искусств. После конкурса он похвалил мои работы (правда, высказал некоторые замечания – и довольно едко). Потом вызвался меня проводить, и мы в неказистой карете отправились к особняку, где я жила вместе с папой (мама умерла, когда я была совсем маленькой). Всю дорогу мы говорили об искусстве – точнее, он говорил, а я слушала и кивала. А потом… Мы начали встречаться почти каждый день, а через год, в семнадцать лет, я стала его женой.

Да что же такое?! Опять Марис! Достаточно!

…Интересно, догадался ли кто-нибудь в этом восхитительном отеле разогреть для меня воду? Если нет, надо обязательно попросить, – я не хочу плескаться в каком-нибудь ледяном корыте и подхватить простуду.

Прежде чем закрыть саквояж, я опустила руку на дно и убедилась, что самое ценное – то, что завернуто в плотный розовый сверток – на месте. Да нет, не просто ценное, а бесценное! Совершенно успокоившись, я щелкнула блестящими замками.

Уложив приготовленные для душа вещи в квадратную холщовую сумку, я заперла дверь, переоделась в халат и с опасением вышла из комнаты. После того как я познакомилась с вершиком Шаной – вязаным шариком на ножках! – я была готова встретить кого угодно: говорящих пауков, порхающих пингвинов, гномиков ростом с кулачок…

И отшатнулась, увидев возле двери долговязого, печального, почти прозрачного человека в сером мешковатом костюме. У мужчины были впалые глаза и щеки, длинный лысый череп. Он походил то ли на призрака, то ли на изможденного страдальца, который не спал много ночей подряд.

– Совершенно не доброе утро! – печально сказал незнакомец, глядя на меня.

– Почему не доброе? – прошептала я.

– Пасмурно. Сыро. Скоро осень. И встретить девушку в халате – плохая примета.

– Отчего же плохая? – растерянно поинтересовалась я.

– Примета гласит: увидишь девушку в халате – в умывальню не попадешь. Целый час там будет занято… – грустно заявил мужчина и пошел прочь. Но вдруг обернулся и хмуро проговорил: – Я – Человек Номер Четыре. Неприятно познакомиться.

Глава 7. Мастихин

Я не успела ничего сказать Человеку Номер Четыре – он скрылся в одной из комнат. «Неприятно ему… Будто мне приятно знакомиться с таким расчудесным господином!» – проворчала я.

Плотно прикрыв дверь (для этого мне пришлось несколько раз крепко ею хлопнуть, чтобы она ровно прилегла к косяку), я заперла голубой кабинет на ключ и направилась по узкому сумрачному коридору. Под ногами пискляво скрипели ободранные половицы. С потолка кое-где свисала паутина.

По давней рабочей привычке я подсчитывала в уме, в какую сумму обошелся бы ремонт этого красавчика-отеля. Но поняла, что ремонтировать его нет никакого смысла – дом такой дряхлый и так нелепо спроектирован, что даже магия не поможет его улучшить. Гораздо логичнее его снести – и построить заново. Я бы смогла возвести очень симпатичную гостиницу и славно ее обустроить. Но если это никому не нужно, не стоит и начинать. Ведь меня пригласили для реконструкции дворца, а не заштатного отеля. Надеюсь, в столице я смогу применить все умения и выполнить работу достойно.

В конце коридора я нашла облезшую дверь с ожидаемой табличкой «Это умывальня!!» Но умывальни за ней не было – деревянная, с широкими ступенями лестница без перил вела вниз. На стенах с осыпающейся краской были размашисто нарисованы кривые синие стрелки и выразительная надпись: «Моются там!!» Осторожно спустившись, я приоткрыла тяжелую, на пружине, скрипучую дверь.

Я была готова к умывальне, похожей на сарай. Но просторное помещение без окон выглядело прилично. Освещалось оно двумя уныло свисающими с потолка керосиновыми светильниками – прогресс в виде электричества, давно распространенного на Побережье, сюда еще не добрался.

В туалетной комнате я увидела голубую, с кривой трещиной, раковину с медным рукомойником. Над раковиной тускнело овальное зеркало в деревянной раме. Я заглянула в него и ужаснулась: как отвратительно выгляжу! Бледная, перепачканная, точно подтаявший снег!

На железной, чуть тронутой ржавчиной полке желтела мыльница-ракушка с увесистым куском душистого мыла. Из умывальни проход вел в нежарко натопленную деревянную комнатку. На низенькой полке выстроились разноцветные ковшики – красный, оранжевый, белый. На полу поблескивали несколько тазов. Был даже душ, прилаженный к подвесному баку. Ничего роскошного я не ожидала, а для того, чтобы помыться с дороги, все это годилось.

Задвинув щеколду, я развязала пояс халата. И по привычке глянула на тонкий, давно заживший шрам на левой груди.

Мастихин… Мастихин – узкая металлическая лопаточка, которой художники смешивают густые масляные краски или очищают палитру. Мастихином можно наносить мазки, чтобы создать на холсте особую текстуру. Мастихином можно творить. А еще, как я поняла однажды, заостренным концом мастихина можно с силой провести по груди любимой женщины. За что? Только за то, что она, как показалось мужчине, слишком кокетливо разговаривала с коллегой!

«Да ни с кем я не кокетничала, это была деловая беседа!» – крикнула я тогда. Он не поверил.

Брызнувшую кровь я остановила быстро. Но узкий шрам остался навсегда – и на груди… и на сердце.

Конечно, муж не хотел меня убивать. Он уверял, что вовсе не собирался ранить меня мастихином, – убеждал, что всё произошло случайно, просто от нахлынувшей ревности потемнело в глазах. Но мне показалось, что он намеренно решил сделать мне больно и сильно испугать. Ведь он не накинулся на меня прилюдно. Подождал, пока мы придем домой.

Это произошло давно – лет пять назад. Сейчас я ругаю себя, что не ушла от мужа в тот же вечер. Ведь еще жив был мой прекрасный папа, который бесконечно мною дорожил, называл «своим подснежником» и повторял, что в профессии я талантливее его и многого добьюсь. Отчего же я не отправилась к отцу? Я боялась за папу – он был пожилым человеком с больным сердцем, и я не хотела, чтобы он за меня переживал.

К тому же Марис наутро так молил о прощении, так крепко меня обнимал, так внушал, что этого не повторится, такие роскошные желтые розы положил на мой столик, что я почти поверила – это случайный взрыв. И я так его любила… Так любила.

Мастихином муж действительно больше не вооружался. Правда, было много других вспышек, которые я раз за разом прощала. Но как же трудно было от него уйти!

Я ведь не встречалась ни с кем ни до, ни после Мариса. У нас было столько волшебных, светлых минут, которые я тоже, к сожалению, не могу забыть. Мы вместе ходили на танцы, и нас называли самой красивой парой города. Мы дружно выращивали розы в палисаднике. Мы устроили уютную галерею в парке Оранжевых Лучей, и там собирались самые талантливые художники. А какой мы выстроили особняк на Побережье! Жили в крошечном золотистом дворце с видом на океан…