Выскочка (СИ) - Городчиков Илья - Страница 54

Когда же в зал вошёл государь, разговоры стихли едва не моментально. Государь не был высоким гигантом, не сиял театральной харизмой и не нуждался в том, чтобы давить зал громом голоса. Он просто вошёл — и пространство перестроилось вокруг него. Спокойный, сухой, вдумчивый и опасный. По одним глазам было понятно, что ему нет необходимости прилюдно громить своих подчинённых, ведь и злость он способен проявить до опасности холодно.

Рядом шёл его младший брат, Великий князь Всеволод. Вот в нём чувствовалось другое: жёсткость, военная злость, нетерпение к слабости. После истории с манежем и похищением зал явно ожидал от него ярости, но сегодня он молчал.

Борис говорил недолго. Сначала о спасённых пленниках. О том, что Империя не забыла и не простит тех, кто попытался торговаться с престолом человеческими жизнями. О благодарности жандармерии, армии и Тайной полиции. О семьях погибших. О том, что смута всегда рядится в разные одежды, но суть её одна: заставить государство склонить голову перед страхом. Иногда даже удачно, но точно не в этот раз. Люди его слушали с большой внимательностью, но и не заметить сомнений было невозможно.

Потом он назвал несколько имён. Курков получил отдельное упоминание за действия после происшествия. Гладковы — за мужество, проявленное после покушения, и поддержку благотворительных дел. Ветров — за помощь при разборе дирижабельного расследования. Но затем он сделал короткую паузу, добавляя значимости следующим словам.

— Дом Читаловых, — произнёс Борис, и мне показалось, что зал стал тише ещё на один невидимый шаг, — недавно понёс тяжёлую утрату. Смерть Алексея Петровича Читалова могла бы сломить малый род, лишить его дела и достоинства. Но мы видим обратное.

Я почувствовал, как Екатерина рядом замерла.

— Екатерина Алексеевна Читалова сохранила семейное заведение, удержала людей и показала редкую твёрдость в обстоятельствах, где многие мужчины потеряли бы голову. Это достойно уважения.

Эта фраза ударила по залу сильнее любого приказа. Я видел, как несколько дам переглянулись, как представитель Воробьёвых, старший мужчина с тяжёлым лицом, чуть сильнее сжал губы, как Екатерина побледнела и впервые за вечер едва не потеряла своё идеальное самообладание. Я уж и не думал, что её можно выбить из полного спокойствия.

— Михаил Алексеевич Читалов, — продолжил Борис, — проявил мужество при спасении заложников, содействовал сохранению жизней после крушения дирижабля и, несмотря на молодость, уже показал, что дворянское достоинство измеряется не только древностью рода, но и делом, полезным Империи.

Меня вызвали вперёд.

Я шёл по залу под сотнями взглядов и впервые за долгое время был рад, что Екатерина так тщательно выбирала мой фрак. Глупая мысль, но в такие моменты мозг цепляется за мелочи, чтобы не думать о том, что тебя сейчас рассматривают люди, способные одним разговором поднять или утопить семейство.

Борис лично вручил мне знак ордена Святого Бориса третьей степени. Небольшой, строгий, красно-золотой, с тонкой эмалью и императорской короной над крестом. Не высшая награда, не безумный скачок для вчерашнего полудохлого ресторанного наследника, но достаточно высокая, чтобы зал понял: это не вежливость.

— Служите делом, Михаил Алексеевич, — сказал государь тихо, так, чтобы слышал прежде всего я.

— Постараюсь быть достойным, Ваше Императорское Величество.

— Постарайтесь быть полезным. Достойными себя многие считают заранее, но доказать этого неспособны. Не совершайте эту ошибку.

Он продолжил речь, и уже по первому изменившемуся тону я понял: сейчас прозвучит главное.

— Империя вступает в век, где служение должно принимать новые формы. Земля, кровь, чин и оружие остаются основой порядка, но к ним прибавляются промышленная отвага, научное дерзновение и забота о тех, чьим трудом держится держава. Мы не можем позволить, чтобы полезные начинания гибли от невежества, случайности или недостатка школы.

Вот оно. Я почувствовал, как в зале установилась звенящая тишина.

— Посему, — сказал Борис, — мы сочли правильным предоставить Михаилу Алексеевичу Читалову место особого слушателя Императорской Магической Академии по направлению промышленного применения стихийной магии. Не как юноше, нуждающемуся в надзоре, — продолжил государь, и от этой фразы мне стало особенно весело, потому что именно надзор и имелся в виду, — но как дворянину, чьё дарование, предприимчивость и верность могут принести пользу промышленному развитию Империи.

Сначала зал осознал масштаб. Потом первыми хлопнули Гладковы. Следом Курков. Потом купцы. Потом часть дворян. Затем уже весь зал, потому что не аплодировать императорской милости было бы признаком либо глупости, либо политического самоубийства.

Внешне это было невероятно. Читаловы получали признание. Академия. Императорская наука. Опытная база. Военное снабжение. Защита статуса. Екатерина рядом со мной стояла с таким лицом, словно не знала, можно ли позволить себе радость прямо здесь. Гладков-старший смотрел из своей стороны зала с довольным блеском в глазах. Курков кивнул мне почти незаметно, но одобрительно.

А я слушал аплодисменты и чувствовал, как вокруг меня закрывается не дверь даже. Клетка. Золотая, красивая, украшенная гербами, орденом и добрыми словами. Меня не связали. Можно сказать, что мне подарили ленту и самому затянуть себе на руках такой узел, чтобы лишний раз руками не размахивал. Зашибись.

Отказаться было невозможно. Отказ от такой милости стал бы плевком в лицо государю. Согласие давало знания, защиту, доступ к магической промышленности и шанс понять собственный дар. Но это сложно было назвать свободным развитием. Скорее заточением, которое многие бы приняли с удовольствием, но не я. Слишком много контроля со всех сторон, и избежать его невозможно.

После официальной части меня подвели к государю в малой галерее. Не одного, конечно. Рядом был церемониймейстер, недалеко стоял Всеволод, у окна — один из людей Тайной полиции, а в дальнем конце галереи беседовали двое министров. Но всё равно разговор оказался почти личным.

Борис смотрел на меня без враждебности. И от этого было сложнее.

— Вы понимаете, Михаил Алексеевич, что сегодняшняя милость открывает перед вашим родом большие возможности?

— Понимаю, Ваше Императорское Величество.

— И большие обязанности.

— Это тоже понимаю.

— Хорошо. Империи нужны люди нового склада. Не разрушители, не болтуны, не мечтатели с бомбой в кармане, а те, кто способен делать. Вы начали делать рано, быстро и рискованно. Это похвально, но опасно.

Я молчал.

— Ваш дар, по мнению специалистов, требует школы. Ваши промышленные начинания требуют фундаментального образования. А роду необходима защита от слишком стремительного роста. Академия может даровать вам всё это.

И возьмёт взамен не меньше, подумал я.

— Я благодарен за доверие.

— Доверие не отменяет наблюдения, — сказал Борис спокойно. — Но наблюдение не всегда враждебно. Иногда государство смотрит на человека потому, что хочет не дать ему погибнуть раньше времени.

Великий князь Всеволод до этого молчал, но теперь шагнул чуть ближе.

— Необученный дар, Читалов, рано или поздно убивает не врагов, а своих.

Фраза была резкой. Почти грубой. Но после Воробьёва, после лесной дороги, после пламени у ресторана спорить с ней было трудно.

— Я это помню, Ваше Императорское Высочество.

— Запомните лучше.

Борис бросил на брата короткий взгляд, и тот снова замолчал.

— С сентября, — продолжил государь, — вы будете в Академии. До этого времени занимайтесь делами, но без ненужного геройства. Ваши предприятия будут работать. Екатерина Алексеевна, насколько мне докладывают, вполне способна удержать управление. Гладковы заинтересованы в вашем успехе. Армия — тоже. Это редкое сочетание. Не растратьте его на гордость.

Меня отпустили обратно в зал, где ко мне тут же начали подходить с поздравлениями. Кто-то искренне, кто-то осторожно, кто-то с лицом человека, который уже пересчитывает свои прежние оценки. Представитель Воробьёвых поздравил тоже. Очень сухо. Очень правильно. И настолько холодно, что я почти увидел будущие неприятности в воздухе между нами.