Выскочка (СИ) - Городчиков Илья - Страница 52

Я отложил газету и поймал себя на мысли, что можно было наконец хоть немного выдохнуть. Почти одновременно принесли вторую новость: подмосковные учения с участием армии, жандармерии и полицейских подразделений назначены на ближайшие дни. Там же должны были испытывать нашу опытную обувь и часть экипировки из нового материала.

— Поедете? — спросила Екатерина, заглянув в кабинет.

Я посмотрел на собственную ногу, на стопку писем, на отчёты по батареям, на записи по газировке и на бульонные поставки.

— Нет.

— Серьёзно? — брови сестры взметнулись вверх. — Ты отказываешься от возможности лично посмотреть армейский тест?

— Курков разберётся без меня. У него опыта вагон и маленькая тележка. Если обувь плохая, солдаты скажут так, что даже на Аляске услышат. Если хорошая, бумага придёт сама. А я, если снова полезу в гущу событий, доктор Вельяминов найдёт меня и прибьёт медицинским справочником.

— Впервые за долгое время ты сказал что-то разумное.

— Не привыкай.

Вместо учений я отправился к Кольцову. Производство батарей держали тихо, почти подпольно, хотя формально всё было чисто. Помещение при дальнем гладковском складе уже изменилось до неузнаваемости. Там, где раньше хранили ящики с чайной упаковкой и запасные детали к складским подъёмникам, теперь стояли длинные столы, стеклянные сосуды, аккуратно подписанные банки с солями, металлические пластины, мембранные рамки, сушильный шкаф и небольшая испытательная линия. Несколько помощников в фартуках работали под надзором Кольцова, и сам изобретатель выглядел впервые не затравленным, а живым. Уставшим, злым до невозможности, фанатично сосредоточенным — но живым.

— Вы рано, — сказал он вместо привычного приветствия.

— Хорошие хозяева всегда прибывают не вовремя.

— Тогда вы прекрасный хозяин.

На столе перед Кольцовым лежал фонарик. Самый обычный, ручной, привычный электрический фонарь, пусть и в явно опытном корпусе — слишком грубом, тяжеловатом и угловатом. Впрочем, пусть корпус и был тяжеловат, но самое главное было в том, что работал он не от магического кристалла, а от солевой батареи конструкции самого Кольцова.

Увидев мой интерес, изобретатель взял фонарь, направил его в сторону стены и нажал на кнопку, ударив лучом света в побелку стены. Сильно слабее, чем привычные мне фонари из двадцать первого века, свет был тёплым, но всё же это было электричество. Переносной, независимый от дорогостоящих кристаллов — настоящий луч будущего, пробившийся удивительным образом сквозь все проблемы.

— Фонари у нас имеются, — заметил Кольцов, показывая мне собственное изобретение. — Дорогие они с лицензированным кристаллическим сердечником. Мой образец пока вышел слишком тяжёлым и определённо требует доработок, но даже в таком виде обойдётся конечному покупателю в пятнадцать раз дешевле.

— Пятнадцать⁈

— Да. — Кольцов замялся. — Хотя я должен признать, что энергоёмкость кристаллов всё же будет выше, чем у моих батарей. Примерно в три раза, но всё же. Если вы сможете дать мне больше времени, то я постараюсь доработать конструкцию и производство корпусов с мембранами, тогда всё может стать экономически ещё более целесообразным.

Кольцов посмотрел на меня внимательнее, видно, не заметив на моём лице большого удивления.

— Вы понимаете?

— Портативный свет. Сигналы. Ночные работы. Железные дороги. Склады. Шахты. Полиция. Армия. Дома, где не хотят платить за кристаллическую установку. А дальше — звонки, малые приборы, измерители, переносные устройства, которые ещё предстоит придумать. Если человек может взять энергию с собой, то это меняет всё.

Изобретатель молчал несколько секунд. Потом медленно улыбнулся.

— Именно.

Я пожал руку Кольцова — сухую и потрескавшуюся от долгой работы.

Но от Кольцова я поехал прямо на кирзовое производство. Вот уже там темпы были совершенно другие. Если батареи росли в тишине и максимально возможной конспирации, под замком, то кирзовый цех шумел как при стахановском движении. Пропиточные ванны, прокатные валы, сушильные рамы, раскройные столы, сапожные колодки, нитки, подошвы, ременные заготовки, мешки ткани и бочки со смолистыми составами — всё двигалось, стучало, нагревалось и требовало новых рук.

Гладковы придали сильно ускоренный темп. Они решили снабдить собственных складских и фабричных рабочих обувью из нового материала. Сначала я принял это за жест доверия, потом понял, что старик Гладков сделал ещё один расчёт. Если его рабочие начнут носить эти сапоги до армии, мы получим испытание в реальных условиях. Да, они сильно отличаются от военных, но не одной ведь армией едины. Заодно слух о крепкой дешёвой обуви пойдёт прямо по ушам людей путём известнейшего сарафанного радио.

К удивлению моему, на производственной конторе меня ждали. Но там был не только сам Рыжов и управляющий производством, но и совершенно незнакомый мне мужчина в форменном наряде железнодорожного ведомства.

— Инженер-приёмщик Московско-Волжской железнодорожной службы, Николай Фёдорович Аладьин, — представился он. — До нас дошли сведения, что вы испытываете новый материал для рабочей обуви.

— Сведения у вас быстрые, — удивлённо хмыкнул я, смотря на управляющего, который лишь плечами двинул.

— А мы ухом к рельсам прикладываемся и все слухи слышим, — приёмщик хохотнул. — Прошу прощения, профессиональный юмор. — Он улыбнулся мне, смотря прямо в глаза. — Правда ли это?

Мне этот инженер понравился. Аладьин говорил прямо. Железной дороге нужна крепкая обувь для путейцев, обходчиков, ремонтных бригад, складских рабочих, стрелочников. Кожаные сапоги дороги, изнашиваются быстро, в сырости требуют ухода, а экономить на обуви рабочих выходит себе дороже: больные ноги, травмы, задержки, жалобы, потери времени. И ведь не из большой любви к народу им это необходимо, а из практического интереса — железная дорога должна развиваться. Так что Аладьин хотел от меня опытную партию, но не хотел платить цену кожи за материал, который ещё не доказал себя.

Я назвал цену почти вдвое ниже хороших кожаных сапог. В кабинете стало тихо. Аладьин долго смотрел на меня, потом на Рыжова, потом на образец сапога.

— Вдвое?

— Почти. При опытной партии и условии письменного отчёта после месяца носки. Нам нужны данные, вам нужна обувь. Обе стороны рискуют, обе получают выгоду. Как по мне, это отличная сделка.

— Триста пар, — сказал он. — Для начала.

Рыжов едва заметно побледнел.

— Триста?

— Для железной дороги это не число, а проба пера, — сухо ответил Аладьин. — Представляете, сколько людей у нас работает? Одних только кочегаров на нашем направлении без малого полторы сотни. А это только кочегары.

Контракт подписали через час. Почти три сотни пар обуви. Отдельные условия по замене брака. Обязательный отчёт по износу. Возможность расширения поставки после испытаний. Когда Аладьин ушёл, я несколько секунд просто смотрел на подписи, а потом потянулся за чистой бумагой.

— Что теперь? — спросил Рыжов.

— Экспансия, — я хищно улыбнулся.

К вечеру я написал десятки писем для разных адресатов. Фабрики. Склады. Пристани. Почтовые службы. Извозчичьи артели. Дорожные общества. Частные охранные конторы. Строительные подрядчики. Речные перевозчики. Все, кому нужно было обувать людей в крепкое, дешёвое, рабочее. В письмах не было ни одного слова о революции, будущем и перевороте рынка. Только цена, прочность, водостойкость, опытные партии, отчёты, снижение расходов.

Я прекрасно понимал: такую рассылку не смогут не заметить производители кожаной обуви. Именно этого я и хотел. Пусть покажут зубы сейчас. Пока Гладковы рядом, Курков заинтересован, железная дорога подписала пробный контракт, а Воробьёвы ещё заняты собственной семейной злостью после дуэли. Если противник начнёт бить, мы увидим направление удара и успеем ударить в ответ. Это было гораздо лучше, чем ждать аккуратного удара ножом в спину. Уж что-что, а в столкновениях лицом к лицу я успел поднатореть и в этом мире.