Выскочка (СИ) - Городчиков Илья - Страница 50

Игоря унесли лекари. Его секундант, бледный и злой, исчез вместе с ним. Часть гостей шепталась у колонн, кто-то с жадным блеском в глазах уже пересказывал увиденное тем, кто стоял слишком далеко, а несколько старых дворян смотрели на меня так, словно впервые решили всерьёз уточнить, из какой именно ветви происходят Читаловы и почему раньше никто не говорил им, что мы настолько неприятные люди.

Екатерина не отходила от меня почти четверть часа.

— Ты ранен?

— Нет.

— Рука?

— Цела.

— Лицо?

— Моё или Воробьёва?

— Миша.

— Моё цело.

Она выдохнула, но взгляд всё равно остался острым.

— Ты понимаешь, что теперь они не остановятся?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. До этого они могли считать тебя помехой. После сегодняшнего они будут считать тебя личным оскорблением.

Я посмотрел туда, где ещё недавно лежал Игорь.

— Можешь считать, что это у нас ныне взаимно.

Потом подошёл Курков. Он не поздравлял. Только оглядел меня, кивнул и сказал:

— В следующий раз, когда противник признан побеждённым, не поворачивайтесь к нему спиной, пока его не связали, унесли или похоронили.

— Учту.

— Учтёте обязательно. Иначе ваши сёстры однажды придут ко мне с претензиями, почему я плохо исполнял обязанности секунданта.

— Вы и так спасли мне репутацию.

— Репутацию вы спасли себе сами. Я только стоял рядом и не мешал.

Пиршество тем временем продолжалось. Сначала это казалось невозможным, но Гладковы сделали всё почти бесшовно. Музыка вернулась. Гостей мягко, но настойчиво увели из двора в театральное крыло. По залам снова разнесли вино, шипучую воду, закуски и сладости. Распорядители улыбались, лакеи двигались быстрее обычного, старшие женщины семьи Гладковых беседовали так спокойно, что сам факт дуэли начинал казаться не катастрофой, а досадным эпизодом, который приличные люди обязаны обойти стороной ради именинницы.

Театральное выступление оказалось отдельным миром.

В домашнем театре Гладковых выступали лучшие актёры Московского Императорского Театра. Домашним его можно было назвать только по принадлежности хозяевам, потому что зал с ложами, росписью потолка, сценой, оркестровой ямой и занавесом из тяжёлого бордового бархата мог бы принять полноценную премьеру. И принимал, судя по качеству происходящего. Комедия сменилась музыкальным номером, затем вышла трагическая сцена, затем снова лёгкая пьеса с таким темпом, что даже самые оживлённые сплетники замолкли и начали смотреть.

Гладковы знали, что делают. Хорошо поставленный праздник оказался сильнее свежего скандала. Людям дали зрелище, музыку, еду, разговоры, возможность сделать вид, что всё под контролем. И они ухватились за это с явным облегчением. После похищения на турнире, крушения дирижабля и сегодняшней дуэли им всем хотелось верить, что мир ещё держится на своих местах.

Я же смотрел не только на сцену. После дуэли в доме стало больше охраны. Эти новые люди почти не отличались от обычных служащих. Один держал поднос, другой поправлял лампы, третий помогал гостям найти ложу, четвёртый стоял у бокового прохода с видом скучающего дворецкого. Но я уже достаточно насмотрелся на Носова, Сомова и людей Гладковых, чтобы видеть разницу. У этих «служащих» были слишком спокойные глаза. Они не смотрели на гостей как на гостей.

Бойцы родовой службы безопасности. Их стало больше настолько явно, что не заметить мог только человек, не желающий замечать. Впрочем, большинство гостей именно этим и занималось.

Наталья держалась от меня дальше, чем прежде. Сначала я списал это на последствия дуэли. Всё же день рождения, её праздник, её дом, её гости — и тут я обжигаю лицо человеку из влиятельного рода во дворе её семейного дворца. Да, Воробьёв сам атаковал со спины. Да, секунданты и свидетели это видели. Но свету не нужны факты, когда есть повод для разговоров.

Наталья не избегала меня открыто. Она улыбалась, когда наши взгляды встречались, принимала мои короткие поздравления, даже подняла бокал с моей газировкой, когда её попросили сказать несколько слов о благотворительном сборе. Но рядом не задерживалась. Не давала возможности для долгого разговора. Не подходила ближе, чем требовало приличие. И при этом иногда смотрела так, словно хотела убедиться, что я нахожусь именно там, где должен. Это было странно и настораживало сильнее, чем могло бы быть.

Конец праздника был назначен после фейерверка. О нём говорили весь вечер. Гладковы выписали пиротехников из Петербурга, существовавшего здесь, пусть и наречённого именем совершенно другого царя. Они добавили к обычным зарядам магические огненные фигуры, обещали цветы, драконов, журавлей над зимним садом и финальный залп в виде золотого дерева, распускающегося над дворцом. После театра гостей начали выводить на широкую террасу и в сад. Ночь была холодной, но ясной. Над домом висели звёзды, в парке горели фонари с летучими огнями, слуги разносили горячий сбитень, шампанское и пледы для дам.

Я вышел вместе с Екатериной. Наталья стояла впереди, ближе к лестнице в сад, рядом с несколькими родственницами и двумя молодыми купеческими наследниками. Гладков-старший из-за здоровья наблюдал из застеклённой галереи, но, я был уверен, видел всё. Курков находился чуть левее, рядом с офицерами. Люди охраны растворились по краям площадки.

Первый залп ударил в небо. Золотые искры раскрылись над садом огромным цветком. Гости ахнули. Второй залп ушёл выше, рассыпался зелёными звёздами, из которых сложились журавли Гладковых. Потом красные и синие огни прошли дугой над деревьями. Музыка из дома стала громче, и на несколько секунд даже я позволил себе просто смотреть.

Именно тогда движение у правой лестницы показалось неправильным. Один из лакеев нёс поднос с бокалами. Обычный жест, обычная походка, обычная ливрея. Но он держал поднос слишком высоко, закрывая правую руку от тех, кто стоял на террасе. Он шёл не туда, где было больше гостей, а по линии к Наталье. И, в отличие от настоящих слуг, не смотрел на лица тех, кому якобы собирался предлагать напитки.

Я уже начал двигаться, но не успел. Лакей дёрнул руку из-под подноса. Блеснуло узкое лезвие. Но тут же из толпы появилось три человека, в одно мгновение нейтрализовавшие неудачливого убийцу. Поднос выбили из рук, затем послышался влажный хруст ломаемой кисти, тут же заглушенный новыми взрывами.

Нападавший попытался дёрнуть челюстью, но ему тут же вставили кляп, закрыв всяческие попытки умереть. Всё оказалось под контролем силовиков, в которых только сейчас я признал не людей Гладковых, а бойцов Тайной полиции.

Из темноты у колонны вышел Виктор Андреевич Сомов.

— Наталья Сергеевна, — сказал он, чуть поклонившись. — Прошу простить испорченный фейерверк.

— Вы его не испортили, Виктор Андреевич, — ответила она ровно. — Вы подтвердили его необходимость.

Я посмотрел на неё. Потом на Сомова. Потом снова на Наталью.

— Значит, вы знали.

Она не стала лгать, лишь хищно при этом улыбнувшись:

— Предполагала.

Сомов поправил перчатку:

— После захвата турнира мы исходили из того, что часть сети осталась в столице. Праздник Гладковых был слишком заметной целью, чтобы они не попытались сделать ход. Особенно после публичного спасения Натальи Сергеевны и вашего участия в тех событиях.

— То есть праздник был приманкой?

— Праздник был праздником, — утвердительно сказал Сомов, позволив себе лёгкую ухмылку. — И одновременно возможностью. Мы работали в союзе с родовой службой безопасности Гладковых. Госпожа Наталья настояла, чтобы мероприятие не отменяли.

Я повернулся к ней:

— Вы поэтому держались в стороне?

— Если бы рядом со мной всё время стоял человек, который уже дважды срывал их планы, они могли бы выбрать другую цель или уйти. А нам нужен был тот, кто придёт достаточно близко.

— Замечательно, — сказал я. — Все вокруг сегодня торговали риском, просто мне забыли выдать прайс.

Наталья чуть опустила глаза, но не извинилась. И, пожалуй, правильно. Извиняться за удачную операцию, спасшую ей жизнь и давшую шанс найти похищенных, было бы странно.