Выскочка (СИ) - Городчиков Илья - Страница 46

Он взял перо и быстро написал распоряжение. Потом позвонил в колокольчик, вызвал адъютанта и велел оформить приказ на поставку опытной обуви и нескольких элементов экипировки для целого полка.

— Большой тест, — сказал Курков, подписывая бумагу. — В Подмосковье готовятся серьёзные учения. После истории с манежем обществу нужно увидеть, что жандармерия, полиция и армейские части не развалились и находятся в полной боеготовности. Марши, полевые лагеря, охрана объектов, взаимодействие с дирижабельными группами. Там и проверим вашу обувку. Если ноги солдат скажут спасибо, разговор продолжим.

Когда мы вышли из кабинета, Гладков молчал до самой лестницы. Потом остановился у окна, опираясь на трость, и посмотрел на меня с тем самым блеском в глазах, который совсем не соответствовал его древнему телу.

— Крупный заказ не за горами, Михаил Алексеевич.

— Если тест пройдёт удачно.

— Пройдёт. Или мы узнаем, что исправить, и пройдёт следующий. Важно другое: вы вошли в армейскую дверь не с просьбой, а с вещью, которую генерал надел на ногу и не снял до подписи.

— Вы заметили?

— Я стар, а не слеп. И пусть моё тело начало меня подводить, но глаз и ум остаётся острым.

Мы спустились к автомобилю. Уже у двери Гладков вдруг сменил тон.

— А теперь оставьте сапоги, батареи, бульон, газировку и все ваши будущие перевороты хотя бы на два дня.

— Почему?

— Потому что через два дня день рождения Натальи. И вы, молодой человек, должны готовиться к празднику.

Глава 22

Следующие дни мне пришлось готовиться к празднику. К настоящему светскому выезду, где любое неверное слово, неудачный поклон или плохой подарок могли стоить дороже, чем испорченная партия газировки. И это раздражало сильнее, чем я был готов признать.

В прошлой жизни я умел одеваться. Костюм, часы, обувь, уместный цвет галстука, понимание, когда нужно выглядеть дороже, а когда надёжнее, — всё это было частью профессии. Руководитель крупной компании не мог являться на серьёзную встречу в виде человека, которого случайно достали из дорожной сумки. Но местный высший свет оказался сложнее деловых ужинов с инвесторами. Здесь одежда говорила не только о вкусе и деньгах. Она говорила о роде, возрасте, трауре, положении, намерениях и даже о том, насколько ты осознаёшь собственное место в иерархии.

Поэтому процессом полностью завладела Екатерина.

— Нет, — сказала она, едва я показал первый вариант фрака.

— Почему?

— Потому что ты не старый сенатор, не вдовец и не человек, который пришёл хоронить надежду.

— Хорошее начало.

— Второй жилет тоже нет. Третий можно оставить, но только если мы захотим, чтобы тебя приняли за провинциального жениха, которого привезли показать перед обменом на приданое.

— Катя, я начинаю понимать, почему мужчины идут на войну. Там хотя бы понятно, откуда стреляют.

— В свете стреляют точнее.

Она подбирала ткани, пуговицы, перчатки, трость, цвет шейного платка, даже то, насколько заметной должна быть цепочка часов. В итоге мой наряд вышел строгим, молодым и достаточно дорогим, чтобы не выглядеть жалкой попыткой казаться богаче, чем мы были. Екатерина умела это тонкое искусство: показать достоинство без крика. Наверное, именно поэтому статья в газете так меня взбесила. Человек, написавший её, бил не просто по сестре, а по тому хребту, на котором держался наш дом.

С подарком вышло хуже. Я, полный деловой логики и искреннего желания не выглядеть жадным идиотом, предложил купить Наталье Сергеевне хорошее украшение. Не запредельное, конечно, не бриллиантовую диадему уровня императорской фаворитки, но изящную вещь: брошь, браслет, редкий китайский камень в оправе. В ответ Екатерина смотрела на меня очень долго и пристально. Настолько, что я на полном серьёзе искал дырку у себя на костюме.

— Ты это серьёзно?

— Украшение — нормальный подарок.

— Для кого?

— Для девушки на день рождения.

— Миша, Наталья Гладкова — младшая дочь одного из богатейших купеческих домов Империи. Если она захочет украшение, её семья купит пол-лавки вместе с ювелиром, его домом, его любовницей и собакой. А если молодой дворянин, которого она поддержала, принесёт ей дорогую безделушку, это может прозвучать как попытка ответить деньгами на покровительство. Или, что ещё хуже, как намёк.

— Какой?

— Такой, после которого старшие женщины в гостиных будут улыбаться, а Наталья получит повод обидеться.

Я потёр переносицу.

— Значит, я сглупил.

— Да.

— Прекрасно. Что дарить меценату, которому не нужны деньги?

— То, что подтверждает её дело.

Вот это уже было понятно. В тот же день я распорядился перевести часть семейных средств в один из детских домов столицы, связанный с благотворительными программами Гладковых. Туда же отправили сухой бульон на несколько недель, несколько ящиков лимонной газировки, немного сладких булочек от Звёздина и короткое письмо: «В честь дня рождения Натальи Сергеевны Гладковой, чья забота о детях и нуждающихся служит примером для всех, кто считает достаток обязанностью, а не только привилегией».

Екатерина прочитала текст и кивнула:

— Так лучше.

— То есть не ужасно?

— Даже хорошо.

— Потрясающий успех.

— Не привыкай — это дурная привычка.

В день праздника мы ехали вместе. Изначально приглашение действительно пришло лично мне, но после истории с похищением, крушением дирижабля и последующими событиями Гладковы отправили второе, отдельное приглашение Екатерине. Формально — как представительнице дома Читаловых и человеку, фактически управляющему рестораном в тяжёлые дни. Неформально — потому что Наталья Сергеевна явно понимала, что вести меня в высший свет без старшей сестры не очень хорошо. Ведь и ей нужно найти жениха, а день рождения дочери одного из известнейших семейств — отличный вариант.

Дом Гладковых за Москвой оказался не домом. И даже не особняком. Это был дворец. Купеческий, широкий, громадный, построенный с тем размахом, который появляется у людей, однажды решивших, что раз древние роды веками хвастаются гербами, то новые деньги будут хвастаться метрами, колоннами, стеклом, садами и количеством помещений, в которых легко заблудиться без проводника. Фасад тянулся вдоль подъездной аллеи так долго, что я успел мысленно подсчитать примерную стоимость камня, работ, кованых решёток, зимних галерей и охраны, после чего внутренний бухгалтер попросил меня остановиться.

— Закрой рот, — тихо сказала Екатерина.

Я понял, что действительно смотрю слишком откровенно.

— Я видел богатство, — пробормотал я. — Но это уже географическое явление.

— Не позорь меня перед швейцаром.

Швейцар, кстати, выглядел дороже большей части чиновников, с которыми я успел познакомиться. Нас провели внутрь по широкой лестнице, через вестибюль с мрамором, китайскими вазами выше человеческого роста и мозаичным полом, где журавли Гладковых летели через облака из полудрагоценных камней. Дальше были залы. Много залов. Один для приёма, другой для танцев, третий для карт, четвёртый для музыки. Отдельный театр на несколько сотен мест. Зимний сад под стеклянным куполом, где среди влажного тепла росли пальмы, апельсиновые деревья, чайные кусты и какие-то китайские цветы с названиями, которые даже проводник произносил осторожно. Библиотека занимала целое крыло и по размерам могла бы поспорить с крупным государственным собранием, а столовые тянулись вдоль анфилады так, что длинные столы там смотрелись не мебелью, а частью ландшафта.

— У них ещё псарня есть, — шепнула Екатерина, пока нас вели дальше. — С редкими породами. В том числе китайскими.

— Конечно. После библиотеки-государства и театра-дворца мне как раз не хватало императорской собачьей державы.

— Миша.

— Молчу.

Она несильно коснулась моего локтя, возвращая к действительности. И правильно сделала. Здесь нельзя было терять дар речи. Здесь его могли подобрать, красиво упаковать и обсудить в трёх гостиных до ужина.