Выскочка (СИ) - Городчиков Илья - Страница 19

Половину запасов мы разлили быстро, и именно тогда на площадь вышел городовой, которого я видел ещё на рассвете. За ним шли двое помощников, и по их лицам было понятно, что бесплатный бульон успел превратиться в административную проблему. Толпа, пусть и мирная, всё равно была толпой, причём управляемой на честном слове. А власть, как и везде, плохо переносила людей, собравшихся без особого разрешения.

— Это что за лавочка? — спросил городовой, подойдя к столу. — Кто разрешил торговлю на площади?

— Мы не торгуем, — ответил я, положив половник на край бака. — Мы угощаем прохожих в рамках благотворительной акции дома Читаловых.

— Свернуть немедленно.

— На каком основании?

Городовой не ожидал вопроса, а потому нахмурился, сведя кустистые брови к центру переносицы.

— На основании скопления народа. Распоряжение есть не допускать таких собраний. Значит, прямо сейчас вы должны всё свернуть без всяких пререканий.

— Скопление народа стоит в очереди за горячим бульоном, никого не теснит, проход не перекрывает и денег с него никто не берёт. Если у вас есть письменное распоряжение о запрете благотворительности, я с интересом его прочитаю и уж поверьте, постараюсь разузнать, от чего же такие приказы появились.

Екатерина бросила на меня взгляд, в котором одновременно жили гордость и желание ударить чем-нибудь тяжёлым за врождённую способность нарываться. Городовой покраснел, а его помощник уже махал рукой кому-то на соседней улице. Через несколько минут подошло подкрепление, и воздух снова начал густеть.

Но тут люди в очереди притихли. Кто-то начал отходить, кто-то, наоборот, сжал кружку крепче, словно из неё могли отобрать не бульон, а право на маленькое утреннее тепло. Я почувствовал, как в груди поднимается злость, но теперь старался держать её под замком, потому что пять баллов по Распутину в толпе могли натворить беды больше, чем пользы.

— Люди, — раздался из толпы хрипловатый голос, — что за шум из-за кружки бульона?

Люди расступились, и к столу вышел седой военный в простой, но безукоризненно сидящей форме. На нём не было показной роскоши, зато орденские планки и манера держаться говорили громче любого золота. Городовые, ещё мгновение назад готовые давить нас служебным рвением, вдруг расплылись в поклонах так дружно, что я сразу понял: перед нами не просто прохожий ветеран с хорошей осанкой.

— Юрий Платонович, — шёпотом сказал Звёздин у меня за спиной. — Курков. Генерал-майор Первой Гвардейской Московской бригады.

— Господин генерал-майор, — я поклонился достаточно уважительно, но без раболепия. — Михаил Алексеевич Читалов, к вашим услугам.

— Читалов, значит, — произнёс военный, внимательно меня разглядывая. — Это у вас ресторан недавно взорвали?

— У нас, ваше превосходительство.

— А теперь вы решили Москву бульоном лечить?

— Пытаемся начать с малого. Не всё же господ и купцов кормить.

Курков усмехнулся, потом протянул руку к ближайшей кружке.

— Налейте и мне вашего диковинного бульона, Михаил Алексеевич. Раз уж городовые так встревожились, надо понять, чем именно вы угрожаете порядку.

Я налил ему полную кружку. Генерал поднёс её к лицу, вдохнул пар, сделал глоток и неожиданно надолго замолчал. В его строгом лице что-то дрогнуло, будто горячий вкус достал не желудок, а куда более дальнюю память.

— Интересная задумка, — сказал он наконец. — Покойная бабка моя похожий крепкий бульон варила, когда я ещё босым мальчишкой по деревне бегал с шеей простуженной. Только она день у печи стояла, а вы, выходит, в сухой кусок его загоняете.

— Мы ещё дорабатываем способ, ваше превосходительство.

— Дорабатывайте, — он сделал ещё один мощный глоток круто заваренного бульона и добавил: — В бригаду как-нибудь загляните, поговорим о такой еде подробнее. Солдату в дороге горячее важнее многих красивых слов, а если это можно возить без кухонного обоза, то разговор выйдет не пустой.

— С почтением прибуду, Юрий Платонович.

Я уже чувствовал, как внутри начинает разворачиваться новая цепочка возможностей: бригада, армейские поставки, испытательная партия, рекомендации, совсем иной масштаб. Но додумать я не успел, потому что разговор перекрыл резкий хлопок выстрела.

Толпа рванулась. Не вся сразу, а волной, как ткань, которую дёрнули за край. Где-то справа закричала женщина, кто-то уронил кружку, горячий бульон плеснул на мостовую, и в образовавшемся просвете я увидел двух сцепившихся мужчин. Один держался за ворот другого, второй пытался выдернуть руку из кармана, а потом в его пальцах мелькнул револьвер.

Я бросился раньше, чем успел подумать. Тело само ушло в молниеносное движение. До стрелка было всего лишь несколько шагов, но в толпе они растянулись едва не на километр. Он уже поднимал револьвер — неважно на кого, на спорщика, на меня, на генерала или просто в панике, — и я понял, что не успею выбить оружие рукой.

Тогда из ладони сорвался огонь. Сжатый, злой, почти круглый всплеск пламени, кнутом ударивший незадачливого стрелка прямо по кисти с оружием. Мужчина заорал так, что перекрыл шум площади, револьвер выпал из обожжённой руки и стукнулся о камни. Я врезался в него плечом, сбил на землю, прижал коленом и только тогда понял, что моя ладонь дымится, а люди вокруг смотрят уже не на бульон.

Сергей оказался рядом первым, Звёздин — вторым, а жандармы — третьими, причём на этот раз их служебное рвение оказалось очень к месту. Курков подошёл неторопливо, поднял револьвер носком сапога, посмотрел на обожжённую руку стрелка, потом на меня.

— Смело, — сказал он. — Не слишком аккуратно, но смело.

— Я работаю над аккуратностью, ваше превосходительство.

— Работайте быстрее. Огневик без аккуратности опаснее пьяного артиллериста. А я, уж поверьте, такого успел навидаться.

Он отдал короткий приказ, и жандармы, уже забывшие о разгоне благотворительной лавочки, увели стрелка вместе с тем человеком, с которым он сцепился. Генерал задержался ещё на мгновение, бросил взгляд на баки, на очередь, которая постепенно приходила в себя, и сказал городовым несколько тихих слов. После этих слов никто больше не пытался нас сворачивать.

Когда Курков ушёл, площадь ещё долго шумела, но люди не разошлись. Наоборот, многие решили, что раз уж сам генерал пил бульон, а молодой Читалов ещё и стрелка обезоружил огнём, то очередь стоять стоит. Мы разлили остатки до последней капли, пока Пётр Иванович бурчал, что теперь его бульон будут помнить не по вкусу, а по пальбе, ожогам и генеральским усам.

Домой я вернулся ближе к вечеру, хотя по ощущениям прожил не день, а маленькую войну с перерывом на общественное питание. Сил не осталось даже на разговоры, поэтому я добрался до своей комнаты, рухнул на кровать в одежде и провалился в сон, успев подумать только о том, что завтра нужно будет разбираться с газетами, жандармами, Курковым, рецептурой, упаковкой и собственной дурной привычкой бросаться на вооружённых людей. Откуда эта привычка вообще взялась? Ума не приложу.

Разбудили меня в полдень, судя по пробивающемуся сквозь шторы свету. Екатерина стояла рядом с кроватью и тыкала мне в лицо сразу несколькими газетами. Я попытался отмахнуться, но она оказалась настойчивее комара и куда опаснее. Пришлось открыть глаза, сфокусировать взгляд и увидеть крупные заголовки, от которых сон слетел быстрее любой магической микстуры.

«ДОМ ЧИТАЛОВЫХ НАКОРМИЛ МОСКВИЧЕЙ ДИКОВИННЫМ БУЛЬОНОМ»

«ОГНЕННЫЙ ДВОРЯНИН И ЧУДО-КУБИК: НОВИНКА НА СТОЛИЧНОЙ ПЛОЩАДИ»

«ГЕНЕРАЛ КУРКОВ ОЦЕНИЛ ДОРОЖНЫЙ БУЛЬОН МОЛОДОГО РЕСТОРАТОРА»

Я сел на кровати, забрал у неё одну газету и начал читать. Журналисты, как всегда, соврали местами, преувеличили почти везде, добавили романтики, которой не было, и сделали из меня то мецената, то изобретателя, то чуть ли не защитника простого люда с огнём в руках. Но главное они написали правильно: люди попробовали, люди удивились, люди захотели узнать, когда продукт поступит в продажу.